Во время учебы в институте мы вдвоем с подругой жили в общежитии, а когда получили дипломы, оказались в тупике: на работу нас не принимали, потому что мы не имели постоянной прописки, а прописку нам не давали, потому что мы не имели работы — типичная советская мышеловка. Мы уже месяц ночевали на вокзале, питались кое-как и пытались пробиться на прием к председателю правления «Интуриста» с жалобой. Однажды мы сидели у него в приемной, а в кабинете шло какое-то заседание с участием «высоких персон» — представителей правительства, НКВД и тому подобное. Секретарем председателя была жена министра народного образования Бубнова, вскоре, кстати сказать, арестованного. Она была доброй женщиной и не выгоняла нас, а заседание затягивалось. Было похоже, что и в этот раз нас снова не примут. В этот момент в приемной неизвестно откуда появился котенок и стал бесшумно прогуливаться между кадками с экзотическими растениями. У меня появилась идея поймать котенка, привязать к нему жалобу и запустить в кабинет. Так мы и сделали. Аккуратно написали записку, тщательно сложили ее, поймали котенка и привязали записку на шею. Как только секретаршу вызвали в кабинет, мы тут же впихнули вслед за ней котенка. Мельком я увидела, что там сидит человек двадцать очень солидных людей. Мы стали ждать, и эффект вскоре последовал. Секретарша вышла, еле сдерживая смех. Записку заметили, прочитали, хорошо посмеялись, и вопрос о нашем зачислении был решен немедленно. Начальник Хозяйственного управления Георгий Панин получил приказ «оформить и разместить». Нам дали по койке в небольшом общежитии, устроенном в отеле «Новомосковский», и в тот же день зачислили в штат переводчиков Московской конторы «Интуриста». Оттуда в 1936 году Главное разведывательное управление направило меня в Испанию, поэтому после возвращения я туда и вернулась, правда, в совсем ином уже качестве: два ордена, да еще у женщины, были тогда в диковинку.
Руководство предложило мне должность директора Московской конторы «Интуриста». Потом оказалось, что я была первым и последним директором этой конторы, который не был арестован. До сих пор не понимаю, чем это объяснить. В ведении Московской конторы находились четыре лучших в стране гостиницы: «Националь», «Метрополь», «Савой» и «Новомосковская» на Балчуге. В штате было более ста переводчиков, бухгалтерия человек из десяти, гараж на двести машин, другие службы, необходимые для обеспечения путешествий групп и одиночных туристов. Контора обеспечивала билеты на все виды транспорта, места в гостиницах, билеты в театры и посещение других мест, как в развлекательных, так и в деловых целях. В финансовых и хозяйственных вопросах я совершенно не разбиралась. Эту работу вело Хозяйственное управление, а я должна была ее контролировать, разумеется, чисто формально.
Однажды произошло недоразумение с будущим Президентом Соединенных Штатов Америки, Джоном Кеннеди. Тогда он был еще студентом и приехал в Советский Союз как турист. Заведующий Бюро путешествий доложил мне, что на самолет, вылетающий в Тбилиси, по ошибке продано два билета на одно место. Поскольку одной из пострадавших оказалась дама, Джону Кеннеди, а вторым оказался именно он, пришлось весь рейс просидеть на полу. Я приказала выплатить ему компенсацию в размере стоимости билета, и он не стал жаловаться. Тем дело и кончилось.
Работы было много. Это разработка маршрутов, комплектование групп переводчиками и экскурсоводами, договоры с объектами посещения, организация различных встреч, разбор всяческих инцидентов: то кто-то отстанет от группы, то заболеет, то напьется, то жалуются на обслуживание, то фотографируют секретные объекты… И так с утра до ночи. Мое начальство считало, что с работой я справляюсь хорошо, да и у НКВД ко мне претензий не было. Они обращались ко мне довольно редко. Вероятно, все и без меня было ими достаточно охвачено. Чаще всего это были просьбы предоставить кому-то строго определенную переводчицу либо переводчицу, специально присланную из НКВД; просьбы дать кому-то внеочередной отпуск или не занимать кого-нибудь плановой работой; просьбы об особом распределении гостиничных номеров или транспортных билетов и так далее. Разумеется, никакими объяснениями это не сопровождалось. Информация в НКВД стекалась от переводчиц (правда, я заметила, что не от всех), от горничных, коридорных, работников бюро обслуживания, шоферов и так далее. Информаторами были также мой шофер и обе моих секретарши. Был случай, что меня попросили задержать подольше у себя руководителя то ли английской, то ли американской группы. Фамилия у него была русская — Магидов. Когда он пришел ко мне на прием, чтобы согласовать план поездки, я «проводила совещание» и промариновала его в приемной два часа. Потом я вышла к нему с извинениями, но он нисколько не возмущался, сидел с бумажками на коленях и вид имел довольно подавленный. Вероятно, он хорошо представлял, что происходит сейчас в его номере. Вскоре в печати опубликовали сообщение, что Магидов находился у нас с разведывательными целями.
