Жила я уже не в общежитии, а в одном из номеров «Метрополя». Это может показаться роскошным, но на самом деле было очень не удобно: ни постирать, ни посушить, ни приготовить. Артур носил стирать белье к своей матери, а питаться приходилось в ресторане. За это нужно было платить, правда, меньше, чем другим. В ресторане я заприметила несколько столиков, за которыми всегда сидели оперативники из НКВД и уголовного розыска. Вечером появлялись и особо допущенные проститутки. Из НКВД меня просили не обращать на них внимания. Я и не обращала. Эту сферу жизни «Метрополя» курировал Земляков, которого я знала еще по институту, где он выполнял те же функции. Тогда произошел забавный случай. В коридорах института повесили очень плохие — кривые — зеркала. Студенты для стенгазеты сфотографировали друг друга через эти зеркала, и получились страшные изуродованные физиономии. В этом же номере стенгазеты помещался материал о жертвах «белого террора», и я по ошибке наклеила в этот материал фотографии наших кривых студентов. Земляков вызвал меня в свой «кабинет» — фанерную клетушку под лестницей — и строго предупредил, что не допустит дискредитации старых большевиков: редактором стенгазеты была почтенная старая большевичка. Вскоре ее арестовали, и Земляков чувствовал себя очень неуютно, но я никогда не напоминала ему об этой истории.
Много лет спустя я встретила как-то бывшего председателя правления «Интуриста» Синицына. Он был на пенсии и работал заведующим одного из павильонов на ВДНХ. Синицын рассказал мне много интересного и об «Интуристе», и о моих бывших сослуживцах, однако я не буду это пересказывать, так как предпочитаю писать лишь о том, что сама видела. Он признался, что в моем кабинете стояла подслушивающая аппаратура. Рассказал и о таком инциденте: один из туристов отковырял из картинной рамы микрофон и устроил скандал. Синицына вызвал Хрущев, кричал, угрожал, стучал кулаками и топал ногами так, как будто не знал, кто именно установил микрофон. Такую бурную реакцию Синицын объяснял тем, что Хрущев демонстрировал свою лояльность перед собственными подслушивающими устройствами.
Летом 1938 года меня вызвали в какую-то неизвестную комиссию. В кабинете сидело человек шесть-семь, все в штатском. Попросили рассказать о себе, а потом предложили ехать в Южную Америку, не поясняя, с какими функциями. Я ответила, что мне не хотелось бы ехать, потому что я недавно вернулась из Испании и вышла замуж. Кто-то спросил негромко:
— Кто ее рекомендовал?
— ЦК.
Тогда я добавила, что к мнению ЦК отношусь с большим уважением, и если есть большая необходимость, поеду, хотя особого желания у меня все-таки нет.
Вскоре меня вызвал начальник Главного разведывательного управления Гендин и после довольно продолжительного собеседования предложил ехать во Францию резидентом. Я снова довольно мягко ответила, что не хотелось бы. Он меня совестил, уговаривал.
— У вас же два ордена! Неужели вы боитесь?
— Нет, конечно…
— Тогда почему вы отказываетесь?
Я подумала и ответила:
— Потому что после возвращения вы же сами не будете мне верить.
Гендин растерялся и, что меня поразило, покраснел. Никогда не думала, что начальник разведки способен краснеть.
В заключение он дал мне на раздумья довольно большой срок — около месяца.
— Только ни с кем не советуйтесь, — предупредил Гендин и напомнил отметить у секретаря пропуск на выход.
Отметив пропуск, я все-таки заскочила в кабинет начальника Оперативного отдела Хаджи Мамсурова, моего бывшего начальника в Испании. Времени было очень мало, считанные минуты. Хаджи взял меня за рукав и потащил к секретарю парткома Разведуправления Туманяну (в Испании он был старшим советником Генштаба).
— Гендин посылает ее во Францию.
Туманян вышел из-за стола, подошел к нам и сказал:
— Я ничего не могу сказать вам, но нужно отказаться.
И я ушла. Весь месяц я терзалась тем, что отказываюсь от важного задания и, в конце концов, решила согласиться. Позвонила адъютанту Гендина и попросилась на прием. Вскоре он перезвонил мне и назначил время — 14:00. Оставалось более часа, и я села разложить пасьянс. Не сошелся. Я снова разложила. Снова не сошелся. Время поджимало, и я побежала в Разведуправление. В окошко Бюро пропусков была очередь, и я встала в ее конец, хотя было уже два часа. Через минуту вошел адъютант Гендина и, найдя меня взглядом, потащил к окошку.
— Срочно ей пропуск!
Когда мы пришли в приемную, оказалось, что Гендин уже занят. У него был знаменитый летчик Громов в связи с приездом американского летчика, совершившего какой-то необыкновенный перелет. Я прождала минут сорок. Потом вышел Гендин и сказал, что примет меня в следующий раз, потому что сейчас у него уже нет времени. Через две недели его арестовали.
