Словно подтверждая его слова, пороховой треск густой перестрелки, ещё более сгущённый пещерным эхо, перекрыл истошный вопль. Пятнисто-оливковая фигурка, конвульсивно дрыгая конечностями, вылетела из одной из искусственных пещер и, описав ниспадающую траекторию, подняла косой фонтан воды в прибрежной заводи.
– Паскело, Берти, человек за бортом! – крикнул через плечо капитан-лейтенант. – Араньи, приготовиться! А отойти и впрямь стоит… – негромко добавил он в дверцу рулевой рубки.
Над головой Массарини лязгнул затвор крупнокалиберного пулемёта…
– А неслабый переполох мы тут, кажется, устроили, сеньор капитан… – загнанно прохрипел сержант Рамино, с разгону рухнув на колени рядом с капитаном Ленцо, и, не глядя, дал очередь из беретты, вскинув её над головой. В белый свет, как в копейку.
Альдо скептически посмотрел на этот его маневр, но проворчал благосклонно:
– Что от нас и требовалось, так что…
Что, собственно, «так…», Рамино или не расслышал, или командир не успел досказать. Рой пуль, прилетевший в ответ на очередь его автомата, с визгом изрыл над его головой кладку рыжего известняка.
– Дьявол! – дёрнулся капитан и, утерев выбритый до сиза подбородок ладонью, обнаружил на ней кровь, высеченную каменной крошкой. – Я вполне согласен, что шрамы украшают мужчину, но только за исключением лица и задницы. У вас остались гранаты, сержант?
Рамино, энергично кивнув, сбросил с голых плеч лямки ранца и, отстегнув от клапана пару трофейных фугасных «лимонок», выложил их в нишу «бастиона», закопченную «летучей мышью»…
Нападения с моря защитники форта, судя по всему, не ожидали. Но подземные галереи, выходившие в сторону бухты, тем не менее, оказались сплошь и рядом перегорожены своеобразными «бастионами», довольно хаотической, видимо, сложенной наспех, кладки из камня-«дикаря». Кладки, живо напомнившей графу деревенские пейзажи родной Ломбардии – овечьи загоны, горские домишки пастухов. Так что уже через пару минут, после того как защитники передовых рубежей отступили, ошеломлённые и оглушённые внезапным появлением в тылу противника (большей частью, надо признать, оглушённые – гранат и дымовых шашек диверсанты «МАС» не жалели, усугубляя эффект, произведённый брандером), граф с неприятным удивлением обнаружил, что кавалеристская лихость атаки как-то угасла. Его бравые «commandos marine» плотно увязли под огнём с «бастионов», вмиг наполнившихся защитниками. Экономно-редким, но убийственно перекрёстным.
– Приготовьте гранаты, сержант, – распорядился Ленцо, загнав новый магазин в воронёное тело беретты и дёрнув на себя затвором. – Я их отвлеку, а вы постарайтесь бросить гранаты в одну и ту же точку, там, где уже осыпалось, La bene?
Граф, обычно задававший в среде офицеров тон учёного нигилизма, неожиданно коротко перекрестился католическим двуперстием и, перехватив понимающий взгляд сержанта, несколько смущенно проворчал:
– В окопах нет неверующих, Рамино, так что видела б меня сейчас моя мама…
– Порадовалась бы? – невнятно промычал сержант, срывая, крепкими по лошадиному, зубами чеку «лимонки».
– В данных обстоятельствах? – хмыкнул граф. – Едва ли…
Вздохнув, как перед нырком в неизведанную глубину, граф вскочил на поджарых ногах пружинисто, как каучуковый le payaso[8], повёл по сторонам грохочущим автоматом, окутываясь сизым дымом пороховой гари – и будто не видя, как закурилась в ответ известковая пыль, выбитая тяжёлым винтовочным калибром…
Следом подхватился и Рамино. Но не успел сержант полностью отмахнуть рукой, как резкий удар в плечо отбросил его назад, а граната едва ли пролетела с десяток шагов. Ленцо сбил с ног покачнувшегося сержанта и отволок его за обвальный слоистый валун, в последнюю из четырёх секунд, отведённых для покаяния.
– Упёрлись, как триста спартанцев, – просипел Ленцо, после того как эхо разрыва заглушила пулемётная очередь со стороны «бастиона». – Хотя я думаю, их тут гораздо меньше… – он привстал на одно колено, но тут же пригнулся – верхний край валуна с визгом иззубрили пули.
– В любом случае… – Рамино сплюнул с зубов скрипучую пыль ракушечника. – Их тут больше, чем нас…
На обезьяньи подвижной физиономии графа промелькнула целая гамма чувств. Амбиции, страх, стыд за страх, гнев за стыд… И даже жалость к старушке-графине Ленцо, которую, в общем-то, терпеть не мог со времени инициации…
– К чёрту! – заключил граф, облизнув пересохшие губы. – Мы и так оттянули на себя больше сил противника, чем весь полк немцев со стороны материка. Пусть дальше сами. Обопритесь на меня, Рамино…
Почти две недели после сдачи Севастополя, до 12 июля 1942 года, продолжались бои на всём протяжении береговой линии от Камышовой бухты до Балаклавы. Моряки и солдаты укрывались в гротах и расщелинах камней под обрывами скалистого берега Гераклейского полуострова, и с наступлением темноты, часто – лишь с холодным оружием и даже камнями, – нападали на оккупантов. Наконец, немцы обратились к союзникам, румынам (они уже пригнали три сторожевых катера) и итальянцам, с просьбой подавить сопротивление с моря.
Просьбу выполнили.
