Новик склонялся к приземистому полугусеничному бронетранспортеру в жёлто-коричневом камуфляже, доверчиво приткнувшемуся на задворках к тыльной кирпичной стене дворца. Как раз под пожарной лестницей. Открытый его кузов гостеприимно поджидал десантников рябыми тюками маскировочных сетей. Сети, похоже, из крашеной ветоши: прыгай – не хочу, не расшибёшься, хоть с самого верха…
Но вот додуматься до того, что пришло в голову старшему лейтенанту – наверное, учиться надо. «Ну, сигануть в него – ещё понятно… – нахмурился Колька, наблюдая, как лейтенант выкорчёвывает жестяную воронку водостока в конце ложбины соседних скатов. – А этот металлолом на хрена?»
Без пояснений Новик перешагнул кованую ограду и исчез, словно погрузился за водосточный желоб, держа немаленькую узорчатую воронку под мышкой.
Догнал его Колька уже на ступенях пожарной лестницы, которой и впрямь не хватало до земли, вернее, до открытого кузова бронетранспортёра, два этажа, не меньше.
Тут старший лейтенант, взяв воронку на плечо – прямо, гипсовый метатель ядра из ПКиО – швырнул жестянку вниз, прицельно: на бронированную кабину с узкими глазницами смотровых щелей.
Ржавая жестянка, хоть и взорвалась всего-то облачком рыжего праха, но грохот произвела достаточный, а внутри кабины, должно быть, и вовсе апокалипсический.
«Tod ist gekommen! – Смерть пришл..!» – поперхнулся водитель броневика, безошибочно определив гулкий удар жестяной воронки по броне, как прямое попадание пусть не авиабомбы, то хотя бы гранаты. И, раскрошив в кулаке галету, вывалился в низкую дверцу, вроде как уже мёртвым.
Но всё-таки он воскрес метрах в пяти от «крокодила», за дощатым ящиком: «Для отходов», никак не понимая, почему не в нём. Смерть, выходит, только постучала по броне костлявыми пальцами, но, никого не застав, прошла мимо.
А ещё через неполную минуту, строптиво дёрнувшись разок-другой, будто привыкая к новой руке, куда-то заковылял и его «шверер», едва не разворотив приплюснутым рылом убежище прежнего хозяина…
В любом случае одно было понятно, – как разменная монета, как предмет causa formalis[12] условий сдачи, Стефан не котировался ни у тех, ни у других. Вот и разбери теперь, кто тебя скорее пришлёпнет – свои в горячке боя или чужие, чтоб своим не достался…
Объективно, нужнее он был русским. Таких, как он, адъютантов в звании СС-унтера, в зондерштабе «Р» – плюнь, не промахнёшься, а вот в разведштабе русского флота, поди и за диковинку сойдёт.
Эта мысль показалась унтеру успокоительной. «Действительно, откуда им знать, кто и зачем оказался в кабинете гауптштурмфюрера Бреннера? Может, другой гауптштурмфюрер, не хуже? Коньячку зашёл угоститься…» Проникнувшись этой мыслью, Стефан, хоть и робко озираясь, но расположился в закутке декоративной руины поудобнее и даже повальяжнее. Принялся вновь с механическим упорством идиота протирать пенсне, хоть и выяснилось уже, что паутинка в левом глазу – паутинка трещин, и от его упорства только гуще становится…
Впрочем, перестрелка, ставшая за последние минуты почти привычной – скупой со стороны русских и педантически мерной со стороны немцев, словно отсчитывали, сколько пуль отпустить, чтобы 1 к 10 и ни патроном больше, – эта перестрелка вдруг вспыхнула с новой и беспорядочной силой. Так что Толлер поспешил зажать дужку пенсне на переносице. Снова где-то взревел (и рёв раздавался всё ближе и ближе) «шверер» полевой жандармерии.
С вопросом: «Wer ist da?.. Кто там?..» – так и застрявшим в горле, штабс-гефрайтер Фогель доехал на плоской пятнистой морде броневика почти до середины поляны, открытого пространства, отделяющего партизан, засевших в декоративных руинах, от зарослей акации, где вместе с «фельдполицай» засели его подчинённые. И где он обратился к железной крокодильей морде с предыдущим вопросом, тогда ещё вслух и с гневным недоумением:
– А что вы здесь делаете?! Вам же приказано…
«Шверер», ворвавшийся вдруг на полном ходу в колючие заросли, никак не отреагировал на запретно раскинутые руки штабс-гефрайтера. И даже напротив, будто нарочно клацнул в его сторону стальными клыками крепежей буксирного троса – и со сбитым дыханием эсэсовец оказался на открытых жалюзи радиатора. Жар отчаянно ревущего за ними движка обдал лицо. Так и не сообразив до конца, что это – угон, предательство или боевое рвение в азарте атаки, – оберлейтенант доехал почти до ротонды, венчающей руины.
Но тут, также, видимо, до конца не разобравшись, Боцман облаял его из «дегтярёва». Руки штабс-гефрайтера соскользнули с брони, размазывая алые полосы.
– А зря… – ухватил боцмана за плечо Войткевич и упреждающе поднял ладонь. – Отставить гранаты! Что-то мне шепчет подсознание, что… – продолжил он вполголоса. – Что и этого пассажира можно было прихватить с собой.
На вопросительный взгляд боцмана, брошенный через плечо, Яша подмигнул:
– Если это – не наши, то я ваша навеки…
– Рятуй боже… – поскрёб кустистую бровь мизинцем Боцман.
