Базы, защищённой от бомбардировок и нападений с моря – а значит, позволяющей сдерживать русский флот, препятствовать неизбежным, увы, попыткам десантов и защищать румынские нефтепромыслы от нападений с моря, независимо от того, как будут складываться дела на суше.
Обустройство базы, включая строительство фальшивой скалы-ворот, проходило совсем недолго и с соблюдением повышенной секретности. Похоже, оно доселе оставалось не разгаданным противником. Но теперь опасность раскрытия возрастала непомерно, если документы будут правильно прочтены и интерпретированы. А помешать этому может разве что Spiller, который, оказывается, не исчез в сумятице 41-го…
Или, по крайне мере, у него можно будет точно узнать, что поняли и чего не поняли русские.
Едва удержавшись, чтобы не постучать себя кулаком по лбу – заодно и свой диагноз проверить – Дитрих Габе развернулся на каблуках и за неимением лучшего применения облаял первого попавшегося рядового:
– Какого черта вы тут, Эмиль? Где машина?!
Эмиль сглотнул слюну и глаза скосил – указал вправо. На кухонную полуторку «феномен», колтыхающуюся в их направлении через завалы садового хвороста.
– Ну, какого дьявола?! – взвыл оберлейтенант. – Назад, назад к воротам! Она здесь не пройдёт! Она вообще нигде, ни черта не…
Автомобильчик «феномен» и впрямь отличался феноменальной непроходимостью, в армии даже имел кличку «гвоздесборник». Но только её, предвоенную ошибку могучего автопрома, и удалось наспех снарядить вдогонку. Снарядить, поспешно выбросив из кузова молочные бидоны и овощные ящики.
Её да ещё пару личных красавцев, чёрно-лаковых «мерса» и «хорьха» – машин коменданта и самого Бреннера.
Были и ещё автомобили на стоянке перед дворцом, но взять их без разрешения комендант, хоть и был напуган и обозлён, всё же ни за что не позволил бы. Мало ли как отнесется к этому, например, легендарный «молодой волк» адмирала Дёница, капитан цур зее Гельмут Розенфельд?
Скорей всего Гельмут Розенфельд возразил бы, чтобы его не по-военному белый кабриолет, изящный открытый «вандерер», участвовал в погоне за бронетранспортёром, захваченным партизанами. Догонять полугусеничный вездеход? Ладно, по горному серпантину, а если по горному лесу?
Хотя… Если бы он знал, что «шверер» с русскими диверсантами и
Да нет, и тогда пожалел бы. Не то чтобы Гельмут был жадноват, но личным подарком баронессы Die Nixe, Русалки, пренебрегать было грех.
Впрочем, он сейчас не думал ни о своём белом «туристе», ни о баронессе, вопреки фольклору, ожидавшей его на берегу. Не так уж далеко отсюда, в румынской Констанце и, собственно, дожидавшейся его отпуска…
Не такого уж и далекого. Адмирал обещал отпуск не позднее чем через две недели – и кабы не по поводу давно обещанного повышения в звании. Всё-таки для командира эскадры больше подошло бы звание корветтен-капитана. Не зря эскадра заслужила и репутацию, и личную похвалу фюрера, так что соответствующее похвале звание было бы вполне уместно. Тем более сейчас, когда у неё, располагающейся в неприступном
– Это «Der Meerjäger… Морской охотник» – доложил матрос верхней вахты, тот, который, собственно, и заметил в лунной дорожке чёрный контур катера. Заметил с рубки всего минут пять-шесть назад, но за эти минуты U-18 успел, оставшись незамеченным, погрузиться на перископную глубину.
Точно такое же желание – оставаться незамеченным – похоже, владело и капитаном «Малого охотника».
– Сам вижу… – буркнул Гельмут, но без раздражения и даже без обычной подчёркнутой флегмы. Можно сказать, по-домашнему. – Его-то мы как раз искали.
Настроение немного улучшилось.
В этом походе U-18 чуть не пострадала от своего же самолёта БФ-138. Дело в том, что на рубке U-18 была нарисована большая красная звезда, которую раскалывает торпеда. Увидев звезду и не заметив торпеду, лётчик расстрелял свою же субмарину из пулемётов. Розенфельд успел и сумел погрузиться, но рубку подлатать всё же придётся.
«Впрочем, может, оно и счастливый случай? Никто не пострадал, а в штабах кригсмарине умеют пользоваться случаем. Отчего же обещанный отпуск не совместить с вынужденным приколом? Может даже, в Констанцу идти придётся…»
– Сам вижу, – повторил Розенфельд.
Видел он, что без единого огонька посудина колыхалась на пологой волне, как дохлая осетровая туша – пузом кверху, выставив заострённый нос, и без малейших признаков жизни. Ни в рубке, ни у зенитной пушки – никого, ни у кронштейна бомбомёта…
– Они притаились… Может, ждут кого-нибудь на берегу? – прозорливо заметил акустик, напрасно щупая безжизненные шорохи эхолота в поисках машинного ритма.
