— Твоего ребенка? — медленно повторила она. — Мальчик принадлежит мне, только мне! Покинув и предоставив его мне, ты тем самым потерял все права на него.
— Ну, это еще вопрос! — вспылил Альмбах. — Разве мы юридически в разводе? Разве судебное постановление отдало тебе Рейнгольда? Что бы ни произошло между нами, он остается моим сыном, и, если ты отказываешь мне в отцовских правах, я сумею добиться их.
Угроза подействовала, но совсем не так, как ожидал Рейнгольд. Элла выпрямилась, губы ее дрогнули, но энергичная решительность нисколько не поколебалась.
— Ты не сделаешь этого! Ты не посмеешь, а если посмеешь, то, слава Богу, есть еще сила, к которой я могу прибегнуть, и, может быть, она не столь безразлична тебе, как семейные узы и долг, так легко нарушенные тобой. Пусть все узнают, что синьор Ринальдо, покинувший жену и ребенка и нисколько не интересовавшийся их участью в течение долгих лет, теперь имеет дерзость угрожать своей жене теми самыми законами, которые сам презрел и попрал ногами, за то, что она не желает, чтобы ее мальчик называл его отцом… Знай, ни слава, ни обожание не защитят тебя от всеобщего, вполне заслуженного презрения.
— Элеонора!
Крик ярости сорвался с уст Альмбаха, в его взоре, устремленном на стоявшее перед ним нежное создание, вспыхнуло бешенство. В раздраженном состоянии Рейнгольд не знал удержу, и тогда все трепетали перед ним. Даже Беатриче, не уступавшая ему в раздражительности, не смела противоречить ему в такие минуты, она не заходила за известные пределы и, достигнув их, неизменно уступала. Здесь дело обстояло совершенно иначе: впервые после многих лет он столкнулся с чужой волей, и его упорство разом рухнуло перед ясным, открытым взором молодой женщины. Он умолк.
— Ты и сам видишь, что смешно было бы с твоей стороны прибегать к законам, — уже более спокойным тоном сказала она.
Рейнгольд тяжело оперся о стул, возле которого стоял; рука, положенная на его спинку, дрожала не то от стыда, не то от гнева.
— Я вижу, что впал в роковую ошибку, предположив, что знаю женщину, в течение двух лет носившую имя моей жены, — каким-то странным, глухим голосом проговорил он. — Если бы ты, Элеонора, хоть раз показала себя такой, какой я встретил тебя сегодня, все, вероятно, пошло бы по-иному. Кто научил тебя так говорить?
— Тот день, когда ты покинул меня, — с убийственной холодностью ответила она и отвернулась.
— Этот день, кажется, дал тебе и многое другое, что было чуждо тебе… например, жажду мщения…
— И гордость, которой я не знала по отношению к тебе, — докончила Элла. — Она пробудилась во мне лишь после того, как я была повергнута в прах, и показала, чем я обязана самой себе и ребенку, единственному, что ты оставил мне и что могло поддержать меня в жизни. Ради него я стала учиться и работать, хотя время учения для меня тогда давно миновало; ради него я вырвалась из уз, отбросила предрассудки своего воспитания и вступила на новый жизненный путь, став свободной после смерти родителей. Я должна быть всем для ребенка, как и он все для меня; я поклялась, что не дам ему повода стыдиться меня, как стыдился его отец, потому что, судя по внешности, его жена далеко отстала от других женщин.
При последних словах Альмбах густо покраснел.
— Я не собирался отнять у тебя Рейнгольда, — торопливо возразил он. — Я хотел только видеть его, и если иначе нельзя, то хотя бы в твоем присутствии. Ты отлично знаешь, какое у тебя оружие в руках против меня в лице этого ребенка, и беспощадно пользуешься им. Элла, — он подошел к ней, и впервые в его голосе зазвучал просительный тон, — Элла, ведь это наш ребенок. Он единственная связь между нашим прошлым и настоящим, единственное неразрывное звено. Неужели ты хочешь разорвать его теперь? Неужели случай, который свел нас здесь, останется только случаем? От тебя зависит обратить его в веление судьбы, и это может стать благом для нас обоих.
Его слова были достаточно ясны, но молодая женщина отступила, и на ее лице снова появилось выражение, равносильное непреклонному «нет!».
