— Для нас обоих? — повторила она. — Что же, по-твоему, после всего, что ты причинил мне, я могла бы еще быть счастлива с тобой? Право, Рейнгольд, ты слишком проникся сознанием собственного величия и моего ничтожества, если смеешь предлагать мне это. Впрочем, где ты мог научиться уважать меня? В доме родителей — невозможно. Я была воспитана в послушании и повиновении, и то, и другое в полной мере проявила по отношению к своему мужу. И какую же получила награду? Я была последняя не только в его доме, но и в сердце. Он не потрудился даже задать себе вопрос, действительно ли женщина, с которой связала его судьба, так ограниченна и недоступна для всего высокого в жизни, или это следствие воспитания, под гнетом которого и он, и она — оба — так страдали? Он с презрением отверг мои слабые попытки сблизиться с ним и каждый день, каждый час, каждый миг давал почувствовать, что терпит меня лишь как мать своего ребенка. А когда искусство и жизнь захватили его, он бросил меня, словно бремя, тяготившее его, отдал в жертву пересудам, осмеянию и унизительному состраданию, покинул ради другой и, наслаждаясь ее любовью, не тревожил себя мыслью, не истекает ли кровью мое сердце от смертельного удара, нанесенного им. И теперь, по-твоему, достаточно одного твоего слова, чтобы все кануло в Лету? Ты считаешь, достаточно тебе протянуть руку, чтобы взять то, что некогда оттолкнул от себя? Нет, так не шутят самым святым на земле, и если ты полагаешь, что презренная, забитая Элла покорится твоему милостивому жесту, то знай — нет, она скорее умрет вместе с ребенком, чем последует за тобой! Ты отрекся от долга мужа и отца, и мы привыкли к мысли, что у нас нет ни того, ни другого. Ты ведь достаточно ясно высказал это тогда, когда мы были «цепями», стеснявшими полет твоего гения… Ну, что же, они разорваны, разорваны самим тобой, и я даю тебе слово, что они никогда больше не будут тяготить тебя. Ведь у тебя есть твои лавры и твоя… муза. На что же тебе еще жена и ребенок?
Она умолкла и сжала руки, пытаясь усмирить взволнованное дыхание, высоко поднимавшее ее грудь.
Рейнгольд побледнел как полотно и все же не отрывал от нее взора. Свет лампы падал на ее лицо и белокурые косы, как и в тот вечер, когда он безжалостно объявил ей о предстоящей разлуке. Но где была та Элла… Элла, робко следившая за каждым изменением в его лице, покорная каждому его жесту, каждому капризу? Не сохранилось и следа от нее в этой женщине, гордо стоящей перед ним и платившей ему теперь унижением за унижение. Он впервые увидел, что эти сказочные голубые глаза могут вспыхивать гневом, но впервые видел и то, как дивно хороши они были, какой очаровательной была молодая женщина в своем волнении, и вместе с гневом, злобой и раздражением в душе его мелькнуло что-то похожее на восторг.
— И это твое последнее слово? — спросил он наконец после короткого молчания.
— Последнее!
Рейнгольд выпрямился. При этом ответе упрямство и гордость с новой силой вспыхнули в нем. Он направился к двери на террасу. Элла не шелохнулась. На пороге он остановился, обернулся к ней и проговорил глухим голосом:
— Я не тревожил себя вопросом, не истекает ли кровью сердце моей жены от смертельного удара, нанесенного мною… Но ты, Элла, разве почувствовала его?
Она молчала.
— Тогда я действительно не думал этого, — с глубокой горечью продолжал Рейнгольд. — Но теперешняя встреча более, чем когда бы то ни было, заставляет меня сомневаться в том, что разлука ранила твое сердце. Она ранила только твою гордость, и даже больше, чем я мог предположить. Тебе ни к чему так охранять дверь; я вижу, что необходимо устранить тебя, прежде чем добраться до ребенка, а у меня на то не хватит духа. На этот раз ты победила. Я больше не приду. Прощай!
Рейнгольд ушел. Элла слышала его шаги на террасе, затем треск кустарника, через который он прокладывал себе дорогу, наконец, шум весел, под ударами которых лодка отплыла от берега. Она перевела дух, медленно оставила свою позицию перед дверью и подошла к стеклянной двери. Быть может, у нее мелькнуло опасение, был ли смелый прыжок ее мужа с террасы в лодку столь же удачен, как и подъем из нее. Но в окружающей тьме ничего нельзя было рассмотреть. По-прежнему спокойно дремало море, безмятежно раскинулся покров тихой, душной ночи, и цветы струили свои ароматы.
Рейнгольд бесследно исчез.
За ясной, полной благоухания весной наступило жаркое лето. Залив, изо дня в день ярко освещенный солнцем, манил к себе красотой своих окрестностей, но зной был невыносим, и только морской ветер нес с собой некоторую прохладу, поэтому море стало излюбленным местом для прогулок. Долгое затишье в природе наконец было нарушено: разбушевалась буря, взметавшая вихрь в воздухе и огромные валы на море. Она разразилась так внезапно, что никто не предвидел ее, и уже более часа свирепствовала с неослабевающей силой.
