– Вот выдумал еще что! То в монастырь, когда в девках была, хотела идти, а теперь во всю ширь зажила: сколько молодцов перебывало у нее в терему.
– Да как же в терем-то пробираются?
– А сенные девки да мамки на что? Хоть кого проведут!
– Чудно, коли она так страшна, так кому она нужна?
– Ну, на вкус мастера нет!
– Так вот и женись тут!
– Что же делать-то, коли жизнь у нас стала такая беспутная, прежде не так бывало.
В покой отворилась дверь, и в ней показалась с подносом в руках, на котором стоял жбан и кружка, племянница Строганова.
– Ну, вот и хозяйка моя, – проговорил Строганов, вставая с места.
За ним поднялся и гость.
– Вот, Фрося, ударь челом гостю да угости его.
Фрося и гость раскланялись и, взглянув друг на друга, вспыхнули. Странное что-то сделалось с ними: у девушки задрожали руки, она потупилась, личико ее зарделось румянцем; не по себе было и гостю, дрожь пробегала у него по телу, сердце замирало, он глаз не спускал с Фроси.
Наконец он пришел в себя и отошел к порогу, девушка подошла к божнице. Гость отвесил ей земной поклон; она отвечала поясным. Вслед за этим поклонился в землю гостю и Дементий Григорьевич.
– Сделай честь, гость дорогой, поцелуй хозяйку! – обратился он к гостю.
– Хозяину первая честь! – отвечал тот.
Дементий Григорьевич поцеловал Фросю. За ним подошел и гость; отвесив снова земной поклон, он потянулся к Фросе. У девушки сверкнули на ресницах слезинки. Гость поцеловал ее, она еле устояла на ногах.
– Прикушай, гость дорогой! – чуть слышно проговорила она, наливая в кружку вина.
– Нет уж, хозяюшка, тебе почет, выкушай допрежь всего сама.
– Что ж, Фрося, пей, таков обычай, – проговорил Строганов.
Фрося выпила и снова налила кружку. Гость выпил и поклонился. Вслед за тем Фрося, отвесив поклон, пошла из покоя. Ноги ее дрожали, она сама не понимала, что делалось с нею. Долго московский гость глядел на дверь, за которой скрылась девушка. Строганов лукаво поглядывал на него.
– Что ж, теперь вино, должно быть, слаще! Выпьем! – обратился он к гостю.
– Ах и хороша же у тебя, Дементий Григорьевич, племянница, в Москве такой не сыскать!
– Какую бог послал, такая и есть! Давай-ка лучше выпьем.
Гость выпил и задумался. В палату вошел Григорий Строганов. Лицо его было пасмурно, видимо, он был сильно чем-то встревожен.
– Худые вести! – были его первые слова.
– Какие такие? – тревожно спросил Дементий Григорьевич.
– Сова прибежал!
– Как Сова! Да ведь он в Астрахань поплыл со стругом?
– Когда поплыл-то? Чай, и вернуться пора!
– Пора-то давно пора, я уж побаивался, не случилось ли беды какой!
– Беда и стряслась: разбойники недалеко еще от Астрахани напали на струг, людей перебили и струг с казной взяли; один только Сова и спасся.
Наступило молчание, все были расстроены.
– Да мне что обидно-то! – заговорил снова Григорий Григорьевич. – Обидно за Мещеряка, золото человек! Что мы без него будем делать-то, разорят теперь все деревушки.
– Как же это случилось?
– Спроси вон у Совы, он тебе все расскажет.
Позвали Сову; тот повел свой рассказ.
– Напало на нас видимо-невидимо, – говорил он, – так вся Волга и зачернела от их челнов. Уж мы и из пищалей, и из пушки палили, ничего не берет – как черти лезут; взобрались на палубу и давай всех кромсать саблями, а кого кистенем, всех перебили, такие черти, что и не приведи бог, одно слово, – ермаковские.
– Разве шайка Ермака? – спросил Дементий Григорьевич.
– Его самого.
При этом имени сильно призадумались Строгановы.
Затишье наступило в строгановских хоромах после отъезда московского гостя. Больше всех думала о нем, конечно, Фрося. Не выходил он у нее из головы, припоминалась ей всякая мелочь их встречи, и пуще всего жег поцелуй. Мало ли ей приходилось заменять собою хозяйку, угощать гостей да целоваться с ними, так нешто те поцелуи были таковы, как последний. Она и сама не знала, что поделалось с нею: и плакать хотелось, и сердце замирало, так бы вот и взглянула хоть еще разок украдкой, да никак нельзя – укатил он себе в Москву, а ее, может, и из головы выбросил: мало ли он видел пригожих девок, чай, и получше ее встречал, а она что за невидаль – степная девка. И тяжко делалось на душе у Фроси; поплакала бы она, да совестно, зазорно, ну, как кто увидит – пересудов не оберешься.
«Хотя бы узнать, как зовут его, как по отчеству величают, – думалось ей, – да как узнать-то, нешто можно у дядей спросить. Срамота одна!»
А у дядей своя забота. Шутка сказать, сколько земли привалило еще им с царской грамотой, знай заводи варницы да соль вари. Только и сокрушало их одно место в грамоте: не держать у себя вольных людей, а как без этого справишься, на них и надежды только.
– Я так думаю, – говорил Дементий Григорьевич брату, – не послушаться ли нам гостя? И то сказать, кто в Москве узнает, что у нас вольница? Посадим ее по деревушкам, и конец; а то, сам посуди, нешто нам возможно обороняться? Нахлынет орда этих дьяволов-вогуличей, что с ними поделаешь. Заберут все, что им вздумается, и конец!
