– Ну а теперь, братцы-товарищи, держитесь крепче: пойдет рукопашная! – кричал Ермак.
Это видели все, и пока враг был далеко, стрельцы бодрились, но когда рукопашная схватка стала неизбежной, уверенность заметно уменьшилась.
– И впрямь, прут как бараны, – говорили бояре.
– Что, можно с такими воевать аль нет? – невольно усмехнулся Ермак. – Да, – продолжал он, – рукам нынче достанется работы.
Татары были уже у самого вала, с бешеным криком бросились они взбираться на него.
Казаки встретили их пиками и саблями, многие татары попадали вниз, но на месте павшего тут же вставал новый враг.
Были мгновения, когда Ермак терялся, – казалось, татары задавят своей численностью, сомнут горсточку храбрецов, и тогда подвиг его дружины, стоивший стольких усилий, погибнет…
Наконец казаки напрягли последние усилия, татары дрогнули и бросились бежать, вдогонку им снова полетели ядра и пули.
– Теперь, товарищи, в погоню.
И понеслись казаки вслед за татарами, но лес был хорошей защитой последним.
– Опять Кучумка утек, не дается, проклятый, в руки, да и только, – с досадой ворчал Ермак, возвращаясь после погони.
Немало работы выпало на долю казаков, когда пришлось убирать трупы врагов, зловонный запах стоял в воздухе, поэтому спешно закапывали убитых. Скоро высокие курганы возвышались вокруг Сибири, чтобы многие века напоминать потомкам об удальстве и молодечестве казаков и их атамана Ермака Тимофеевича.
С честью проводили казаки в последний путь и своих товарищей, с грустью шел за их гробами Ермак, и бог весть какие мысли роились в его поникшей голове.
Вспомнились, быть может, прежние ратные дела вместе с теми, которые теперь лежали в гробах и которые навеки останутся покоиться вдали от родины.
«Где-то мне придется сложить голову?» – думалось ему.
Где же, как не здесь? Не видать ему берегов родимой матушки-Волги, не вырваться ему больше из Сибири, здесь и сложить ему голову. Да и как вырвешься отсюда? На кого бросишь начатое дело? Уйди только, Кучум сейчас же завладеет Сибирью, а не для того он и поход затеял и с татарвою отчаянно дрался, чтобы погубить дело.
Поглядел он на кучку казаков, окружавших убитых товарищей, и невольно сжалось у него сердце. Все они были молодец к молодцу, только много ли их осталось? Нет и третьей доли того, сколько вышло от Строгановых; лежат и тлеют их кости по обширной Сибирской земле.
А там, дома, по родимым селам и станицам все небось ждут еще жены и дети своих кормильцев. Прежде, когда гуливали на Волге, нет-нет, а все заглянут на родину, все принесут кой-какой добычи, а теперь, поди, семьи в нужде, чай, с голоду помирают, ожидаючи добрых молодцев, не ведая того, что давно уже над этими молодцами лежит мерзлая сибирская земля и белеет глубокий снег.
Могила для казаков была вырыта общая, большая да глубокая, начали опускать в нее товарищей одного за другим… посыпались комья земли, никаких следов, кроме могильной насыпи, не осталось на земле от погибших в последней битве казаков.
Невеселые возвращались с похорон казаки, каждый был занят своей думой, быть может, манила их к себе родина, мерещилась семья, малые ребятишки…
Но всех пасмурнее был сам Ермак. Приходилось ему и прежде драться с татарами, драться еще и не так, как в последний раз; бывало, и прежде нелегко ему было при виде потери товарищей, но теперь как-то особенно тяжко на сердце, словно что нехорошее чует оно.
Взглянув на стрельцов с боярами во главе и увидев горсточку своих казаков, Ермак еще более затосковал.
«Что ни говори, – думалось ему, – а чужие для нас все эти люди, и выходит, что головы мы свои складывали да кровь проливали из-за чужих людей. Теперь вот нас один-другой, да и обчелся, а придет время, когда ни одного не останется здесь и будут всем владеть да распоряжаться вот эти самые бояре».
Он вздохнул и поплелся дальше.
«Одначе навестить надо того боярина, которого ранили», – решил он, заворачивая к одному из дворов.
Боярин лежал с обвязанной головой, сквозь повязку просачивалась кровь, он слегка стонал. Ермак тихо подошел к нему.
– Что, боярин, больно неможется? – с участием спросил он.
Тот открыл глаза и взглянул на вошедшего.
– Изрядно, – слабо отвечал он, – чуть, окаянный, головы пополам не разнес, попадись он мне в лапы, живого, кажись, не выпущу.
– Да и трудненько, – усмехнулся Ермак.
– Что так? – с неудовольствием спросил боярин.
– Ты упал и не видал, значит, как ему самому раскроили голову, уж он теперь в земле лежит.
– Туда ему, окаянному, и дорога.
– Что ж, рано ль, поздно ль все там будем.
– Знаю, что будем, только всяк в свое время, не от поганой же татарской руки отправляться туда.
– В ратном деле нечего разбирать, от чьей руки свалишься.
– Нелегкая меня сюда занесла, – проворчал боярин.
– Скажи на милость, – заговорил Ермак, – кто это тебе голову повязывал?
– А что?
– Да нешто так повязывают, этак ты и кровью изойдешь.
– Тут стрелец один, знахарем себя величает.
– А ты этого знахаря в шею, я тебе пришлю своего, тот тебя живо поднимет.
– Сделай милость, Ермак Тимофеевич.
