- Алло?
- Карина Викторовна? - Голос на том конце провода холодный, металлический, лишенный всяких интонаций. Он больно царапает по нервам, заставляя похолодеть пальцы.
- Слушаю, - выдавливаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
- Вас беспокоит главный врач инфекицонно-кишечного отделения больницы номер одиннадцать - Стерненко Игорь Константинович.
Воздух застревает в легких. В глазах темнеет. Одновременно с этим я резко, почти машинально, жестом показываю Владу: «Собирайся, поехали».
Сама вскакиваю с кресла, хватаю сумку, ищу взглядом ключи от машины.
- Что с Казанским? - вырывается у меня хриплый, не мой шепот. Язык ватный, не слушается.
На той стороне слышу усталый, почти раздраженный выдох.
- Понятия не имею, кто такой Казанский и что с ним. Но Елена Резникова пришла в себя и отказывается от медицинской помощи, пока не поговорит с вами.
Мир сужается до точки. До этого голоса в телефоне. До имени, которое я меньше всего ожидала услышать. Ужас, холодный и острый, как лезвие, пронзает меня насквозь, от пяток до макушки.
Дверь в палату открывается с тихим скрипом. И меня сразу окутывает запах - едкая смесь дезинфекции, лекарств и немытого тела. Воздух тяжелый, спертый.
Палата на шесть коек, из них занято только пять. Взгляд скользит по лицам. Пожилая женщина, уставше смотрит в стену. Две другие что-то обсуждают громким шепотом. И… еще одна, в углу. Свернулась калачиком под простыней, в грязной, потертой до лохмотьев кофте. Кажется, ее сюда привезли прямо с улицы.
Глоток воздуха. Глубокий, через почти сомкнутые губы, чтобы не вдыхать эти запахи. Здесь ужасно, но я даже виду не подаю, что что-то не так. Я выше этого.
Мои каблуки четко стучат по линолеуму, нарушая больничную тишину. Я иду мимо коек, мимо чужих, любопытных или пустых взглядов. Моя спина прямая. Я тверда как никогда.
Она лежит у окна. На боку, поджав ноги, смотрит в стекло, за которым - серый больничный двор.
Сначала я даже не понимаю, во что она одета. На ней не больничная одежда. Она в своем, в том, в чем ее привезли. В чем-то нелепом и абсолютно неуместном. Какой-то пеньюар, или халатик. Дорогой, шелковый, но такого неудачного белого оттенка, что на его фоне Ленина и без того бледная кожа кажется голубой. Нет, даже синюшной, мертвенной.
Она оборачивается. Лицо осунувшееся, глаза огромные, с синяками под ними. Выглядит плохо. Настолько непривычно плохо, что на секунду что-то внутри меня сжимается. Не жалость. Нет. Проще - почти физическое отторжение.
- Я думала, ты не придешь, - ее голос тихий, слабый. Идеально подходит для роли жертвы в нашей мыльной опере.
Ставлю стул у ее кровати. Сажусь. Смотрю на нее прямо.
- Чтобы ты померла и снилась мне потом в кошмарах? – говорю, не в силах скрыть издевку. - Извини, не доставлю тебе такого удовольствия.
Ее губы слабо шевелятся, пытаясь сложиться в подобие улыбки.
- Ты уже шутишь со мной.
- Нет, - отрезаю я. – Мне не смешно. Я пришла для того, чтобы попрощаться. Решила лично поставить точку в наших взаимоотношениях.
И вот оно. Маска обиженной всеми девочки съезжает. В ее глазах мелькает настоящий, животный страх. Она понимает. Понимает, что я говорю правду. Что ее спектакль я вижу насквозь и аплодисментов не будет.
Ее рука, холодная и липкая, внезапно нащупывает мою, сжимает пальцы с неожиданной силой.
- Нет! Карина, нет! - ее голос срывается на визгливую мольбу. Слезы, настоящие на этот раз, катятся по щекам, оставляя блестящие дорожки на серой коже. - Ты не понимаешь! Я люблю тебя! Ты для меня все, ты всех мне заменила! И маму, и бабушку, и подруг! Мне так не хватало тебя, так не хватало! Ты моя семья!
Я не отдергиваю руку. Просто смотрю на ее пальцы, впившиеся в меня, как когти. Смотрю спокойно, почти с научным интересом.
- И ты так по-родственному решила меня отблагодарить? - голос мой ровный, будто я читаю доклад. - Умно, Леночка. И очень трогательно.
- Карина, не надо так! - она всхлипывает, прижимая мою руку к своей щеке. Ее кожа горячая, мои пальцы ледяные. - Я просто хотела, чтобы меня любили! Тебя любят, у тебя есть все! Неужели я не достойна хоть капли этого? Хоть чуточку любви?
Наконец я медленно высвобождаюсь из ее хватки.
- Нет, Лена, - говорю, чеканя каждое слово, - Ты не хотела любви. Ты хотела забрать все то, что принадлежало мне. Любовь стояла здесь на самом последнем месте. Пропустив вперед желание получить комфорт, поддержку, обожание, подарки, деньги, власть. Вот чего ты хотела. И самое смешное, - я позволяю себе легкую, холодную улыбку, - я бы могла помочь тебе прийти к этому честно. Но ты ведь самая умная. Решила идти короткой дорожкой. Удачи тебе на ней. И смотри, не поскользнись.
Я встаю. Отодвигаю стул. Ее глаза расширяются от ужаса. Она пытается схватить меня за край плаща.
- Нет! Если ты уйдешь... если ты бросишь меня сейчас... - ее голос дрожит, переходит на шепот, полный наигранного, отчаянного трагизма. - Я не буду принимать лечение! Я умру!
