Но, увы, на уровне его любимой физики мы не можем совпасть определенными атомами. Это не мистика, так бывает. У Березовского в мою сторону тотальная глухота. Так дальше просто невозможно.
— Иди, Ром, — прошу, сдавливая его ладонь. — Тебя ждут.
— Гайка….
— И-ди, — еще раз с нажимом умоляю. — Пожалуйста. Будь счастлив.
Рома, так и не застегнув рубашку, медленно поднимается. Проходя мимо меня, останавливается и задевает подбородком макушку. Сгребает все мое тело в медвежьи объятия и тут же отпускает.
Холодно становится.
Стук двери знаменует мое одиночество.
Опустив голову, гипнотизирую свой живот и глотаю не самые приятные эмоции. Печальные, горькие, отнюдь не светлые.
Звук лифта, уносящий Березовского на другой этаж, позволяет выйти из оцепенения.
— Не буду плакать! — стискиваю кулаки.
Я искренне желаю своему почти бывшему мужу любви. Я — плохая, недалекая. Может быть, не люблю его достаточно сильно? Во всяком случае, откуда-то изнутри вырастает неистовое пламя, за которым я вижу, что…
Я выбираю себя и не хочу любить гения. Хочу обычного.
А жизнь пусть нас рассудит.
— Когда можно будет дать грудь? — спрашиваю, забирая у медсестры сверток и бережно к себе прижимая.
Он такой маленький, а я так боюсь навредить ему или сделать что-нибудь не так, что от волнения заходится сердце и трясутся руки.
— Вот так, на сгиб локтя, и расслабьте плечи, — подсказывает она и отвечает на мой вопрос. — Давайте попробуем сейчас.
— Сейчас? — пугаюсь я.
— Да, чем раньше малыша приложить к груди, тем лучше.
Да, я знаю, да. Но... уже сейчас?...
Трясущимися пальцами я расстегиваю сорочку и опускаю чашечку бюстгальтера для кормящих. Мой малыш, словно почувствовав молоко, поворачивает голову, открывает ротик и захватывает сосок.
Я безмолвно ахаю, потому что в этот момент мой мир переворачивается. От него отваливается все несущественное и остается только самое важное. Центр моей вселенной — мой малыш, мой маленький сынок. Тихонько всхлипнув, я склоняюсь и прижимаюсь губами в теплой макушке.
Улыбаюсь сквозь слезы.
Я читала воспоминания мамочек, которые писали, что все ужасы родов забываются в ту секунду, когда берешь на руки собственного ребенка. Боже, а ведь это правда — сложности во время беременности и болезненные схватки уже не кажутся такими страшными. Причмокивающий ароматный комочек у моей затмил собой все плохое.
Убедившись, что кроха взял грудь и сосет ее правильно, медсестра уходит. Глядя на сокровище в моих руках, я больше не сдерживаюсь. По щеке скатывается слезинка.
— Скоро твой папа приедет, — шепчу очень тихо, — Несется там поди с мигалками.
Березовский сорвался с Международной конференции в Астане, когда узнал, что у меня отошли воды. Мои заверения в том, что его присутствие не обязательно, не нашли у него отклика. Вылетел первым же рейсом и, наверное, уже в Москве.
Внутренне дрожу, когда представляю его реакцию.
Совсем скоро сынок выплевывает сосок — наверняка больше удовлетворил инстинкт, чем поел. Вряд ли успел проголодаться за пару часов своей жизни, да и молока пока у меня нет.
Спрятав грудь, я устраиваюсь на подушке и впервые внимательно осматриваюсь. Лучшая клиника, высокопрофессиональный приветливый персонал. Современная, комфортная, оборудованная всем необходимым для мамы, малыша и посетителей палата. Пожалуй, в таких условиях, рожать можно хоть каждый год.
Если есть муж и крепкая семья — тут же добавляю.
Мысленно усмехнувшись, гоню прочь все грустные мысли. У нас всё хорошо. Учитывая, всё, что с нами случилось, у нас всё хорошо!
Удерживая кроху одной рукой, беру телефон и делаю первое в его жизни фото. На память. Оно получается смешным и до ужаса милым. Касаюсь кончиком пальца маленького носика и вдруг слышу, как открывается дверь.
— Гайка...
Ураган эмоций сносит лавиной. Рома стоит на пороге. Уставший и немного растерянный. Поверх белой рубашки голубой халат, на ногах специальная сменная обувь.
— Помой руки и обработай их антисептиком, — командую, пытаясь скрыть наполнившие глаза слезы.
Через минуту он приближается к кровати и опускается около нее на корточки.
— Наташка....
— Наш сын, Рома. Он родился, — говорю, и дыхание спирает.
Коротко кивнув, Березовский опускает взгляд и порывисто прижимается лбом к моему колену. Моя рука дергается, чтобы погладить его, как часто бывало раньше, но замирает на полпути и возвращается к малышу.
— Три восемьсот, пятьдесят два сантиметра, — проговариваю шепотом, — Доктора говорят, идеальный мальчик.
Рома поднимает голову и смотрит на сына. Поставив локти на крой кровати, жадно кружит глазами по крохотному личику.
— Как ты? Как все прошло? Ты должна была родить только через неделю.
— Так бывает, — отвечаю с улыбкой, — Малыш решил, что пора.
— Если бы я знал, Наташ, не полетел бы ни в какую Астану.
— Зря сорвался. Сам же говорил, что конференция важная.
— Важнее нашего сына? — заламывает бровь, не отводя от него взгляда, — Расскажи, как все прошло.
— Всё хорошо прошло, как по учебнику.
— Сердце? Проблем не было.
— Нет.
— Как чувствуешь себя? Что-то болит?
