— Охренеть, Гайка... Охренеть просто! Ты совершенная...
— Поцелуй меня ещё.
Рома касается ключиц, ведет кончиками пальцев ниже и накрывает ладонями скрытую кружевом бюстгальтера грудь. Мой сдавленный стон ловит губами. Теперь мы целуемся иначе, глубоко и порочно, как люди, собирающиеся заняться сексом.
Его пальцы сдвигают лифчик вниз и сминают плоть, мнут, задевая и царапая напряженные, сверхчувствительные соски.
Меня кроет. Одна за одной по телу прокатываются волны дрожи. Никогда раньше я не хотела его так сильно.
Мозг отключается окончательно. Я сама дергаю пуговицы белой рубашки, потому чувствовать его сейчас — это как дышать. Расстегиваю, стягиваю и трогаю везде, куда могут достать мои руки.
Кожа Ромы горячая, упругая и покрытая тысячами мелких мурашек. Собираю пальцами каждую из них и наполняю легкие ее запахом. В горле застревает комок эмоций — как долго я выживала без него.
Мы оба торопимся. Березовский снимает лифчик, я сражаюсь с пряжкой его ремня.
— Один раз, Рома... слышишь? Только один раз.
— Да.
С ним можно, ведь он всё ещё мой муж. С собой договориться я сумею.
Наконец, ширинка поддается. Нырнув рукой под резинку боксеров, я обхватываю пальцами каменную эрекцию. Рома шипит сквозь зубы и тянет с бедер мои штаны.
— Я осторожно, Гайка...
— Да... надо осторожно, — бормочу, трясясь от желания.
— Иди сюда.
Мы вышагиваем из нашей одежды, а затем Березовский усаживается на край кровати, я подхожу к нему и оказываюсь в кольце его рук. Он смотрит на живот и гладит — гладит — гладит.
Я же не могу отвести глаз от того, как он это делает и от него самого.
Я стала забывать, какой он красивый — мой Гений. Его член раскачивается из стороны в сторону, а губы целуют мой живот.
Это так проникновенно, интимно и в то же время возбуждающе, что я с трудом сдерживаю слезы и стоны.
— Какая ты красивая... блядь, какая красивая!...
Ты тоже! Ты тоже, Рома! — кричу мысленно, потому что слова застревают в горле острыми осколками.
Подняв голову, он ловит мой взгляд и бьет языком по соску и, погрузив его в рот, трогает меня между ног. Вдоль позвоночника проходит разряд электричества. Сладкий спазм внизу живота выдает новую порцию смазки, и Рома ее чувствует.
— Еба-а-ать... Иди ко мне, моя Гайка...
Подтягивает и усаживает на колени лицом к себе. Наши взгляды встречаются — мы оба замираем, вязнем, словно в паутине запутываемся.
— Я не переставал тебя любить. Никогда... — говорит еле слышно.
Не хочу об этом... Обнимаю за шею и целую. Березовский с жаром отвечает. Правильно, не нужно разговоров.
— Тебе удобно?
Очень непривычно, потому что мой живот плотно прижат к Роминому, и между нами наш ребенок.
— Да, нормально, — киваю я.
Он немного приподнимает меня и, прижавшись ртом к моей шее, спускается рукой вниз. Я чувствую мягкие касания к моей промежности, задыхаюсь, откидывая голову. А затем, приставив головку к входу, мягким скользящим движением наполняет меня.
Снова глаза в глаза. В его неверие, шок и дикая радость. В моих я чувствую слезы.
— Как?... Все хорошо?
О, боже!... Так хорошо, что плакать хочется!...
Мы целуемся. Кусаем губы и трахаем друг друга языками. Трогаем, мнем, гладим и двигаемся-двигаемся-двигаемся.
Рома сдерживается, боится навредить и, наверное, даже не представляет, какие дарит ощущения.
— Гайка... Наташка... Сладкая охуенная девочка!...
— Ро-о-ом... — прошу о чем-то.
Замираю, предчувствуя взрыв. Взгляд его ищу глазами. Цепляюсь пальцами в волосы на затылке, втягиваю в рот его нижнюю губу и пропускаю через тело сильнейшую судорогу.
Березовский хрипит, выдает что-то нечленораздельное и, крепко обняв руками, начинает выстреливать в меня спермой.
— Выйди, пожалуйста, — прошу тихо.
Упираясь в твердые плечи, поднимаюсь. Между ног предательски влажно, чувствую, как вязкая жидкость стекает по бедрам. Судороги до сих пор вибрируют в теле, а сердце все еще трепыхается.
Зачем я это сделала? Чтобы что? Сойти с ума?..
Подхватываю халат, прикрываюсь им.
В груди ощущение стянутости, неприятное, давящее. Еще пару минут назад было хорошо, полный катарсис, а сейчас будто все звезды залпом отгорели и…. потухли.
Темнота.…
— Наташ, маленькая моя, — Рома смотрит на меня пронзительно нежно.
Это невыносимо. Видеть его обнаженным, здесь, после того, как мы занимались любовью.
— Выйди. Пожалуйста, Ром, — повторяю.
— Давай поговорим, Гайка.
— Подожди меня на кухне.
Молча наблюдаю, как он собирает одежду и натягивает на крепкие ягодицы трусы.
Наташа, Наташа…
В ванной комнате становлюсь под душ и, ничего не соображая, стираю с себя следы секса. Потом одеваюсь в халат. На этот раз в махровый и огромный. На ноги — теплые, длинные гольфы, чтобы не чувствовать себя голой и уязвимой.
— Я налил тебе чай. Как ты любишь, — кивает Рома на стол. Там дымится, распространяя аромат ромашки, моя любимая кружка.
Обхватываю ее ладонями, прочищаю горло обжигающим глотком и шепчу:
— Спасибо, Ром.
Подняв глаза, замечаю всклокоченные светлые волосы, напряженное лицо, объемные мышцы на груди между полами белой рубашки. Смотреть на Березовского так сладко, но так тошно.
