Аллочка дрогнула и уронила трубку. Трубка заскакала по столу, свалилась и повисла на перекрученном шнуре.
Леша Балабанов подхватил ее и галантно вручил Аллочке.
– Спасибо, – косясь на него, пробормотала она.
– Не за что.
– Зайка, что случилось, где ты там?
– Мам, все в порядке, я тебе перезвоню.
– Подожди, – попросила мать, и Аллочка поняла, что она встревожилась всерьез, – папа спрашивает, не приедешь ли ты сегодня ужинать.
– Я не знаю!
– Дим, она не знает.
В отдалении послышался отцовский голос, потом что-то быстро сказала мать, Аллочка не разобрала, что именно, и еще кто-то что-то сказал, и мать вернулась к ней.
– Аллочка, – голос изменился, стал строгим. Такой голос бывал у матери, когда дочь получала «нелепую» тройку или капризничала «из-за пустяков», – правда, что Костю убили? Папе только что позвонили.
– Да.
Леша Балабанов присел на корточки перед ее столом, подпер подбородок рукой и теперь в упор на нее смотрел.
Аллочка не знала, куда деваться, отводила глаза и вертелась в кресле.
– Как это случилось?
– Мам, я пока ничего не знаю! Я вам перезвоню. Папу поцелуй.
– Поцелуй папочку, мамочка, – встрял Леша и сладко улыбнулся.
– Дим, она тебя целует. У него другая трубка, он не может с тобой поговорить. Он спрашивает, не нужна ли его помощь. Или… чья-нибудь еще.
Аллочка улыбнулась, несмотря на то, что Леша не отрывал глаз от ее физиономии. Масштабы отцовской помощи были ей хорошо известны.
Звонок Генеральному прокурору, звонок министру внутренних дел, звонок шефу Совета безопасности – кто там еще есть из великих и могучих?
– Пока ничего не надо, мам. Точно. Я вечером постараюсь приехать.
– Если хочешь шашлыка, можем пойти в «Ноев ковчег». Хочешь?
Мать знала, чем Аллочку заманить.
Ей было три года, когда родители на своей первой машине поехали путешествовать, и «ребенка с собой потащили, шальные», как говорила бабушка. Войны тогда не было, были графитовые горы, нерусское небо, жара, виноградники, море за перевалом. Под Сухуми за каждым поворотом дороги веселые пузатые грузины жарили мясо, родители заказывали себе по шашлыку. «А дэвочке, навэрно, кашу?» – спрашивали грузины у родителей. «Нэт, – развлекаясь, отвечал отец, – дэвочке два шашлыка». Трехлетняя Аллочка в бантах и гнусных локонах – ясное дело! – поедала мясо с кинзой, как заправский горец, а грузины стояли вокруг и умилялись.
– Мам, короче, я тебе перезвоню, – измучившись под Лешиным прицелом, выпалила Аллочка.
– Но шашлыка хочешь?
– Хочу! – крикнула она и бросила трубку.
– Ну что? – спросил Леша и взял ее за щеку. Она отшатнулась и старательно заправила за ухо волосы. – Мамочка с папочкой волнуются?
– Леш, тебе чего?
– Мне ничего, лапочка. Я пришел на тебя посмотреть.
Этого самого Лешу Аллочка Зубова возненавидела с первого взгляда. Он был ненамного старше ее, но работал уже давно, начал еще на третьем курсе института. Он гораздо лучше, чем она, разбирался во всяких «подковерных» делах, легко и красиво писал – конечно, не так хорошо, как Кира или Батурин, но все же намного лучше Аллочки, – ничего не боялся, брался за самые трудные задания и неизменно их выполнял, курил с Костиком невиданные тонкие сигариллы и интимно шептал в телефон, когда ему звонили барышни.
Почему-то он решил с ходу осадить Аллочку, как Емельян Пугачев – крепость в оренбургских степях. Аллочка перепугалась, пару раз надерзила, от приглашения «на чашку кофе» отказалась, может быть, даже слишком решительно, в коридорах проскакивала мимо, не задерживаясь ни на секунду. Все эти меры возымели действие прямо противоположное тому, на которое рассчитывала Аллочка.
Леша решил, что она «ломается и выкаблучивается», и потому усилил натиск.
Больше он не ждал ее в коридорах, а являлся в отдел новостей – сам он работал в отделе политики, – усаживался к ней на стол и изводил ее вниманием и комплиментами. Внимание, по Аллочкиному мнению, становилось все более навязчивым, а комплименты все более сальными.
– Ну, как там мамочка с папочкой?
– Спасибо, хорошо. Леш, я прошу прощения, мне нужно…
– Ничего тебе не нужно, – прищурившись, сказал Леша. Аллочка была уверена, что щурится он исключительно «для шику». – Сегодня все равно никакой работы не будет, уж поверь мне, старому морском волку. Да у нашей девочки никогда особой работы не бывает, верно?
– По-разному, – натужно улыбаясь, выдавила Аллочка, – а у тебя что, тоже нет никакой работы?
– У меня работа есть всегда, – объявил Леша, перехватил ее руку и поцеловал пальцы. Аллочка едва удержалась, чтобы ее не отдернуть. – Некоторым бриллиантики аист приносит, а мне на них зарабатывать приходится.
– Скажите, какой работник! – фыркнула Катя Зайцева, огромная, медлительная, похожая на бегемотиху. Никто лучше Кати не писал коротких, изящных, ироничных эссе обо всем на свете. Катя сидела за компьютером, попеременно отпивала из двух чашек то кофе, то чай и откусывала от булки.
Аллочка вздохнула. Катя фыркнула не для того, чтобы защитить ее от приставаний, а как будто наоборот, для того, чтобы поощрить Лешу – такой у нее был тон.
