Потому что утром он отвез ее на работу, вместе с ней осматривал разгром в ее кабинете и ушел, пообещав напоследок, что будет звонить. Потому что именно он сказал, что никто не найдет ни отпечатков, ни улик, и милиция
Откуда он знал?! Что он знал?!
От разговоров с «правоохранительными органами» у Киры болела голова и слезились глаза, как будто она целый день просидела в мешке с цементом. А Сергей так и не позвонил.
– Мам, почему он должен звонить?
– Потому что обещал.
Тим забеспокоился:
– Обещал и не позвонил?
– Тим, не переживай, ради бога. Где Валентина?
– Я здесь, Кирочка. У меня есть свежий чай, только что заварила. Выпейте чашечку.
Добропорядочный клетчатый английский фартук показался в коридоре.
– Когда усталость берет свое…
– Мое усталость не берет, – пробормотала Кира, – я железная.
– Что, Кирочка?
– Ничего. Как ваш ревматизм?
Валентина сконфузилась:
– Благодарю вас, Кирочка, немного лучше. Мы сделали алгебру и биологию на понедельник. На ужин курица в белом вине. Я вычитала рецепт в одном романе. Чудный английский роман!
Валентина повела носом и чихнула.
– Весна! – провозгласила она. – Моя аллергия – верный признак весны! Наверное, нужно съездить в Малаховку и убраться. Скоро, скоро все выходные мы будем проводить там, в сердце природы!..
– Это Малаховка – сердце природы? – осведомилась Кира из ванной. Тим радостно фыркнул и убрался в свою комнату. Но Валентину было не так-то просто сбить с толку.
– Сердце природы, его биение можно ощутить везде, но в больших городах, где живут сотни людей, это немного сложнее. В Малаховке я чувствую себя обновленной и вечной! – Тут она остановилась и спросила озабоченно: – Сергей Константинович приедет на ужин? Если да, нужно подать еще один прибор.
– Ничего не знаю про вашего Сергея Константиновича.
– Кирочка, – с беспокойством сказала Валентина, вдвинулась поглубже в ванную и взялась за края клетчатого фартука, – если вы рассердились на него из-за наших утренних… недоразумений, умоляю вас, не стоит! Умоляю! Конечно, конечно, во время развода я всецело, всей душой была на вашей стороне, но если… если вы считаете возможным начать заново жизнь и любовь!..
Кира смотрела на нее во все глаза.
– И потом, мальчик очень счастлив, – добавила Валентина, оглянувшись на дверь. – Очень, очень счастлив. Он так его ждет. Может быть, все-таки он не такое уж… чудовище?
– Какое… чудовище?
– Сергей Константинович, – пролепетала Валентина, – может быть, и не чудовище?.. Может быть, мы… простим его?
Тут Кира стала хохотать.
Хохоча, она звонко поцеловала Валентину сначала в одну, а потом в другую пухлую щеку – Валентина зарделась – и прошлепала мимо нее в кухню.
– Давайте есть! – закричала она оттуда. – Пока не явилось чудовище и не сожрало нашу курицу вместе с прибором!
– Тише, тише!.. – зашипела Валентина.
– Какое чудовище, мам?
– Никакое.
– Мам, пойдем в субботу на «Гарри Поттера»? Что за дела? Все посмотрели, а я нет!
– А потом ты меня изведешь, что я тебя потащила на детский фильм!
– Не изведу, мам. Правда.
– Тогда пойдем. Валентина, давайте ужинать с нами.
– Мне, право, неловко, Кирочка…
– Ловко, – объявила Кира, – право, ловко! Садитесь.
Курица «из чудного английского романа» аппетитно дымилась в фарфоровой миске, исходила соблазнительным духом, огурцы были совсем весенними, похожими на огурцы, а не на зеленую мочалку, корейская морковка, которую любила Кира, сияла неестественным рыжим электрическим цветом, Тим смотрел умильно, Валентина хлопотала, никто не ссорился, и беды отдалились и сжались до размеров пресловутой булавочной головки, в которую неизвестно почему время от времени сжимается все на свете. И тогда приехал Сергей.
Он открыл дверь, и вошел, и никто не слышал, как он вошел, и остановился в дверях, и некоторое время смотрел на них, а потом Кира его заметила.
Заметила, вскочила, и все его мысли скукожились – стянулись все в ту же булавочную головку, а сама булавка впилась в мозги или в сердце, он так и не понял, потому что плохо соображал и только ждал, что она сейчас его поцелует.
Как когда-то. Как всегда, когда он приезжал с работы.
Ну и пусть – мещанское слюнтяйство, ну и что, она все равно целовала его каждый вечер, когда он приезжал с работы, два раза, в губы и в щеку, даже когда они ненавидели друг друга, она
Кира остановилась на полдороге.
Он посмотрел.
Тим и Валентина таращились на них, Тим даже жевать перестал, а у Валентины выпал из ослабевшей от волнения руки зонтик укропа, и немота их поразила, и неподвижность «сковала члены», так скорее всего выразилась бы Валентина.
Сердце ударило, чары разлетелись, булавка выскочила из мозга – или из сердца, – Кира опустила руки, которыми собиралась обнять его. Не ночью, в беспамятстве по старой привычке, а на кухне, в полном рассудке и согласии с собой.
