– Ты будешь Глеб Жеглов, а я Шарапов, – неожиданно сказала Кира, – мы с тобой идем накрывать банду Горбатого.
– Банды нет, – заявил Сергей, – есть один только Костя Кирпич.
– Так мы идем на Костю Кирпича? – пренебрежительно протянула Кира. Ей было страшно. – Всего-то?
Он не ответил. Очевидно, думал, а когда Сергей Литвинов думал, он никого и ничего не слышал.
В Малаховку джип въехал, когда стало совсем темно, и плотный мрак, который бывает только ранней весной и поздней осенью, лег поперек дороги, и желтые столбы мощных фар вырезали из него продолговатые куски и швыряли навстречу машине.
– Как темно, – тычась носом в стекло, потому что машину бросало на ухабах подмосковной дороги, сказала Кира, – сто лет здесь не была. Так люблю. А ты?
– И я. Помнишь, мы хотели за городом жить?
– У нас тогда денег было мало.
Сергей хотел сказать, что теперь «на загород» им вполне может хватить, но вовремя спохватился, что «их» нет.
Есть отдельно он и отдельно она, и каждому по отдельности «загород» был не нужен. Вот ведь странность какая.
– Приехали.
Он заглушил мотор и некоторое время посидел молча. Кира смотрела в стекло и тоже молчала.
– Фонарь, – сам себе сказал Сергей, – свет мы не будем зажигать.
– Без света страшно, – тоненьким голоском заявила Кира.
Она всегда смешно боялась темноты, он знал.
– Пошли.
– А кофе?
– Я возьму.
Он подхватил рюкзак, сунул в него фонарь и включил сигнализацию. Яркий автомобильный свет прощально полыхнул и погас. Кира ушла вперед, он догнал ее. Под ногами чавкала весенняя земля, они шли молча и слушали, как она чавкает.
Не нужно было ехать, думала Кира. Бомба не падает дважды в одну воронку. Никто не придет сегодня ночью продолжать поиски.
Сергей станет молчать, и Кира станет молчать. И так они промолчат все время, отведенное на «приключение», и оба потом будут жалеть об этом, и сердиться на себя и друг на друга. У подъезда Сергей скажет ей «до свидания» – ах, как Кира знала его безразличный отстраненный тон, – и ничего не выйдет. Ничего из того, о чем Кира не разрешала себе думать.
Впрочем, ему скорее всего наплевать. Он бесчувственное бревно. Он просто не хочет, чтобы мать его ребенка посадили в тюрьму.
От этой мысли, чрезвычайно глупой, Кира совершенно расстроилась.
– Может, мне в машине посидеть? – предложила она мрачно. – Что я попрусь, все равно никто не придет!
Это означало, что он должен ее уговорить. Пожалеть. Спросить, в чем дело. Но он всегда слышал только, что ему говорили – и ничего больше. Он не понимал намеков, не читал по лицу и никогда не мог догадаться, чего ей хочется – если она не говорила об этом прямо.
Если я скажу ему, что хочу с ним спать, решила Кира, он перепугается до смерти. Он привык жить один.
Или не привык? Она-то вот так и не привыкла! То есть она привыкла жить одна. Жить без него – не привыкла.
– Хочешь в машину? – переспросил он с сомнением. – Ты долго в ней не высидишь, а я не знаю, сколько придется ждать. Зря я тебя взял, надо было в Москве оставить!
Идиот! Как есть бесчувственное бревно.
В доме по-прежнему пахло деревом и отсыревшими книгами, и Кира некоторое время постояла на прямоугольнике голубого лунного света, лежавшего возле деревянного коня-качалки, которого так любил маленький Тим.
– Привет, – сказала она дому.
– Привет, – ответил ей ее несентиментальный муж и деловито протиснулся мимо нее в большую комнату «с витражом».
– Я в прошлый раз решетку не стал намертво прикручивать, – заговорил он оттуда, – если появится наш жулик, он ее быстро снимет.
– Тогда лучше бы совсем не ставил!
– Это подозрительно, – объяснил он, – была, была, и вдруг нет! Не разувайся, Кира! Я в прошлый раз разулся и бежал за ним в одном ботинке!
– Ты думаешь, я за ним побегу? – осведомилась Кира.
– Нет, – искренне ответил ее муж, – но вдруг ты должна будешь мне помочь.
Никакого рыцарства – «Это мужская работа, дорогая! Дай мне «кольт» и подожди меня на лужайке!» – в нем не было и в помине. Он считал, что раз может он – бежать, держать, тащить, – значит, может и она.
Раз уж мы приехали вдвоем, значит, мы оба будем ловить жулика. Подержи пока мой «кольт», дорогая. Кстати, можешь и свой достать.
Он по очереди заглянул во все двери и прикрыл каждую поплотнее. Зачем-то открыл и закрыл на кухне воду.
– Ты чего стоишь? – спросил, протискиваясь мимо Киры в холодную темную кладовую. Она все стояла на голубом лунном прямоугольнике. – Кир, ты не знаешь, куда тесть масло переставил? – Он чем-то там громко шуровал.
– Какое масло? – Кире хотелось плакать.
– Канистра была с маслом. В твой замок капнуть. Когда я еще в гараж попаду!
Кира поняла это так, что он не желает возиться с ее замком, ехать ради него в гараж и потом опять к ней.
– Кира?
– Я ничего не знаю ни про какое масло, – отчеканила она.
– Ты что?
– Ничего.
Он вылез из кладовой и прикрыл за собой дверь. В доме как будто светлело – то ли глаза привыкали, то ли луна поднималась над соснами.
Сергей потоптался рядом с ней, не понимая, отчего у нее испортилось настроение, и предложил:
– Пошли? Посидим?
– В засаде?
– Кира, что случилось?
