Это как чашка с трещиной. Можно взять самый дорогой и лучший в мире клей и попытаться склеить битую чашку. Потому что она такая любимая, жалко с ней расставаться. Хочется сохранить.
Чашка, может быть, и будет держаться в проклеенных местах. И даже не давать течь.
Много лет — не давать.
Но ты-то всегда будешь бояться, что однажды чашка не выдержит и снова течь даст.
И жить так много лет, постоянно опасаясь того, что Степан повторит своё предательство, я не была готова.
Я знала, что склеив нашу чашку, буду потом всю свою жизнь переживать, что та снова даст течь в проклеенной трещине…
А если простить не смогу, то и перешагнуть эту ситуацию не смогу тоже.
Не приму, не перелистну страницу прошлого, не сдам эту историю в утиль.
А если не перешагну, то и жизни нормальной у нас все равно уже не получится.
Я буду подозревать его, ревновать к каждому столбу, постоянно проверять не выросли ли у меня снова развесистые рога сохатого, которые мы с таким трудом спилили, сделав вид, что там ничего никогда и не было.
Тогда отношения обречены. Я это ясно понимала.
А значит, останавливать его не стоит ни в коем случае.
Торговаться с собой, идти на поводу слабости, жертвовать своими принципами — этого не стоит делать.
Я все равно буду работать там, где работала. Устроиться на работу, где я могла бы раньше уходить домой и больше времени уделять семье, я тоже вряд ли смогу — на такие места много желающих.
По сути, у нас все равно ничего не поменяется в наших жизнях.
Скандалы о том же самом просто продолжатся.
Стёпа начнёт находить себе других любовниц, и мы будем ходить по кругу, если я сейчас не выстою перед самой собой.
— Ну, я пошёл, — услышала я голос мужа словно издалека и сфокусировала взгляд на нём.
Пока он собирался я так глубоко задумалась, что не заметила того, что он уже застегнул чемодан и выпрямился, готовый уйти.
— Да…. Иди, — ответила я не своим голосом, всё еще борясь с подступающей истерикой и желанием остановить его, хоть сама и выгнала. И выгнала — за дело. А все равно такая боль грудь раздирала, что дышать было невозможно, только и получалось, что делать рваные вдохи.
— Ты детям пока ничего не говори, — обратился он ко мне. — Нам самим нужно подумать обо всём. Еще раз всё обсудить, когда ты остынешь. И принять решение.
— Я приняла уже решение, — отозвалась я и сама услышала, как глухо звучит мой голос. Я будто сегодня погасла и погибла внутри самой себя. Осталась лишь какая-то серая тень меня самой и невероятная боль и жжение в грудине. — Я подам на развод.
— Ты сейчас на эмоциях говоришь. Не пори горячку, Люба. Подумай обо всём и пока не распространяйся ни о чём. Мне не нужны скандалы на посту.
Стёпа так и не поверил, похоже, что это конец нашей горе-лавстори*.
Значит, мне придётся еще не раз отстаивать саму себя, пока душа захлёбывается в рыданиях, а сердце — обливается собственной кровью.
Ему придётся поверить и принять это решение. Если я раз за разом буду настаивать на своём. И подам официально на развод.
— Я ничего никому не собираюсь рассказывать, — сказала я.
— Ладно. Хоть так.… Не топи меня, Люба, — просил меня Степан. Я ощущала, что сейчас он был наиболее искренен. — Ты не можешь так поступить со мной — просто бросить под поезд мою репутацию. Ты знаешь, как скандалы и разводы на неё влияют.
— А ты о чём думал, когда любовницу себе завёл? Разве не понимал, что всё может закончится разводом и крахом твоей репутации? Не вешай это на меня, Самойлов, — хмыкнула я. И откуда только силы брались так держаться перед ним… Наверное, злость меня поддерживала, адреналин всегда оказывает такой эффект. А сейчас в мою кровь выбрасывалось просто невероятное количество адреналина — я была пипец как зла! — Ты сам будешь повинен в том, что выйдёт из-за твоей мерзкой измены. На свой хрен и ругайся. Ты его слушал ведь? Так с него теперь и спрос.
— Ну и стерва же ты, Люба.… — с укоризной покачал головой Степан.
— Чья бы корова мычала!
— Не знал я, какую змею на груди пригрел.
— Ой-ли? Могу сказать ровно тоже самое, — отбила я. — Только в моём случае на груди был пригрет козёл вместо змеи.
Стёпа чертыхнулся. Он очень много хотел бы сказать сейчас, но всё еще тая надежду на прощение, придерживал коней.
— Ладно. Сейчас ложись и спи, — сказал он мне. — Детям скажешь, что у меня срочная командировка.
— Без тебя разберусь, что говорить, — фыркнула я.
— Нет уж, давай сообща действовать, — настаивал Степан. — Еще ничего до конца не решено. Не делай глупостей, которые потом не исправить будет.
— Ладно, хорошо. Скажу пока про командировку, — согласилась я с ним больше, чтобы оставил меня уже в покое, и ушёл.
Сил стоять тут с ним больше не оставалось… Еще немного — и меня накроет самая настоящая истерика. Я не хотела, чтобы он видел мою слабость, боль и слёзы… По нему, долбонавту, в том числе….
Как бы там ни было, но так просто вырвать из груди и выкинуть мужчину, с которым прожила почти три десятка лет, я не могла. Мне нужно какое-то время, чтобы прийти в себя и свыкнуться с мыслью, что любить в этом мужчине теперь просто нечего.
