Я замечаю, что Макс успокоился и взял себя в руки. Потому что он снова контролирует свои движения и держится ко мне правой стороной. Ему это мешает, но он делает вид, что именно так и надо.
За минуты его помутнения я во всех деталях успела разглядеть шрам. Шрамы. В ресторане было достаточно темно, чтобы увидеть их во всей неприглядной и уродливой “красоте”. Ни на лице, на на голове Максу не стали делать пластику, чтобы сгладить швы и попытаться минимизировать урон. Брутальность? Теперь он больше походил не на лощеного московского денди, а на заправского бандита из девяностых с боевыми шрамами и отметинами. Меня снова одолевало необъяснимое желание прикоснуться к этим рубцами пальцами, будто если я почувствую неровные края, их глубину, извилистый рисунок, то мне перейдет тайное знание о том, как Титов их получил.
Вероятно история была такой же уродливой как и они сами. Черной и злой, лишенной героической составляющей. И все же я хотела знать все подробности и обязательно спрошу о них, но не у сурового мужчины напротив, а у его старшего брата, если подвернется удобный случай.
Мысли разбиваются о фарфоровые стенки чашки, которую Макс ставит передо мной. Делаю первый глоток и киваю: именно так, как я люблю. Но горячий напиток не способен растопить глыбу обид между нами, это не решение наших проблем, так, короткое перемирие.
Я сижу за столом, Титов стоит, облокотившись о холодильник и даже на меня не смотрит.
- Просто прими, что теперь я вернусь в твою жизнь. Я не претендую на тебя, на твою работу, на твое время, но ты не можешь мне запретить видеться с сыном.
- А если я исчезну снова?
- Я тебя найду. И больше ты меня не остановишь, ведь теперь я знаю, что потерял.
- И как к этому отнесется Люба?
Он замирает на минуту и сверлит меня насмешливым взглядом. Разве я сказала что-то смешное? Откуда это неуместное высокомерие?
- Ее это не касается.
Я отставляю в сторону чашку и с подозрением смотрю на Титова. Он такой спокойный, как будто подсыпал себе в кофе транквилизаторов. Меня же колотит в припадке, приходится приложить усилие, чтобы снова не сорваться на крик.
- Заживем дружной шведской семьей, да, Макс?! Ты, я и Люба. Мой ребенок и ваш. По четным ты проводишь время с моим сыном, по нечетным со своим.
Макс в один глоток допивает кофе и относит чашку в раковину, чтобы вымыть. Из-за воды я не сразу слышу его голос:
- Нет никакого моего сына, Соня. И моей дочери тоже нет. До сегодняшнего дня у меня вообще не было детей.
Макс.
Шесть лет назад…
Я не сдох только благодаря ее фотографиям. Не тем в рамках, которые Соня развесила над столом нашей новой квартиры. Их я знал наизусть и по памяти мог сказать, сколько роз было в свадебном букете моей молодой жены. Семнадцать белых бутонов, скромное платье в пол и серьезный, острый взгляд со снимка прямо на меня. Прямо в душу.
Рамка с фото стояла у меня на рабочем столе и весь день я мог смотреть на нее.
А ночью, перед сном открывал другие. Те, что Соня загружала на свою страницу.
Это было похоже не то на дневник, не то на диалог со мной. Иногда я даже отвечал. Не писал ей, но говорил с телефоном, будто передо мной моя жена.
Чашка кофе в лучах предрассветного солнца. Обшарпанная деревянная дверь какого-то дома. Обои. Вывеска парикмахерской. Обрезанные волосы на кафельном полу. Еда. Много разной красивой еды в эстетичных тарелочках. В инстаграмме такие фото принято пролистывать, я же с вниманием изучал каждую, чтобы понять: что она ест, где бывает, чем живет.
Там было все кроме главного - Сониного лица. Меня ломало, выкручивало до хруста костей от того, как сильно я хотел ее увидеть. Прижать, услышать дыхание на своем плече, почувствовать запах ее волос - карамельный, очень теплый, мой.
Я силой заставлял себя не трогать телефон до вечера, иначе мог залипнуть на несколько часов разглядывая все, что окружало мою жену. Все было мне странным и новым. Я прожил с Софьей больше десяти лет, но впервые шел не впереди нее, и даже не рядом, а отставал на несколько шагов, так, чтобы увидеть мир ее глазами. И мир этот был восхитительно прекрасным, потому моя жена умела находить во всем свое волшебство.
Соня держала свое слово. Не меняла номер и не пряталась.
Я держал свое: наблюдал за нею издали, не смея тревожить. Не звонил. Не писал. Ждал.
Наш контакт состоялся однажды, когда я перевел на ее счет деньги. Половину рыночной стоимости нашей фирмы. Я ждал, что она вернет их обратно. Я ждал, что позвонит первой и скажет что-то колкое и язвительное. Но я не был готов к тишине, последовавшей за этим.
Соня не сделала ничего, ничего не написала, не дала знать, согласна ли с полученной суммой. Только на следующий день выложила новую фотографию - ювелирный салон с паллетами цепочек и браслетов. Соня любила золото и после каждого успешного дела я дарил ей что-то на память. Видимо, она продолжила свою традицию, только на этот раз купила украшение сама.
