Я напряг голову, чтобы вспомнить имя ее одноклассника, но так и не смог. Не то Коля, не то Толя. Про себя я всегда называл его гондоном. Весь одиннадцатый класс меня бесило, как Соня срывалась в интернет-кафе, чтобы пообщаться с этим пришибленным дружком. У нее самой тогда не было компьютера, а моим пользоваться она не хотела. И я как дебил сидел рядом, пока она набирала ему письмо. Но это было ерундой, по сравнению с неделей, когда Толя/Коля приехал в Москву поступать в театральный. Вежливый, правильный мальчик, сын маминой подруги и полная скотина, не сводившая с Сони своих телячьих глаз.
Я чуть не заорал в голос, когда узнал, что тот провалил первый же экзамен, и едет обратно в свои ебеня. Когда мы с Соней и ее мамой провожали Толю/Колю на вокзал, я был уверен, что в последний раз вижу эту лощеную рожу. И совсем не ожидал встретиться вот так. На свадьбе своей жены, где жених это он, а я так, даже не гость.
- Вышла и вышла, ты один тоже не заветришься. Давай, я ей письмо напишу и все расскажу?
- Не надо. Соня дала понять, что больше не хочет видеть меня в своей жизни. Ничего не надо, и не пытайся с ней связаться или узнать о ней.
- Да понял, понял.
Егор засунул ладони в карманы широких джинс.
- Уничтожайте себя как хотите, только второй раз тебе вряд ли повезет, Макс, - мудрого совета от старшего брата-раздолбая как раз и не хватало.
Я равнодушно пожал плечами. Вышло криво. Тело все еще не слушалось меня, а я его не торопил, наслаждаясь каждой секундой бодрствования. Сейчас я спал все реже и не так крепко, как вначале. Сквозь сон я слышал шаги, голоса, обращенную ко мне речь.
Как в тот раз, когда брат и Люба, заспорили, выживу ли я после операции…
Я открыл глаза на слове “тело”. В контексте:
- Мы не будем перевозить это тело в в Боткино!
Спасибо Егору, я всегда знал, как сильно он меня любит.
- Пока Макс стабилен, мы должны его перевезти, ты же знаешь, что тут его не лечат, сейчас он восстанавливается не для того чтобы выйти своими ногами, а чтобы сделать операцию.
- Он в надежных руках.
- Кого? Сельского врача и священника, - кипятилась Люба. Я слышал ярость в ее голосе, и такую же, только приправленную нашим фирменным упрямством в голосе брата.
- Насколько все хреново, - еле выдавил из себя. Голос срывался на скрип, как от ржавых качелей.
Люба и Еор повернулись в мою сторону и дружно закрыли рты.
- Ну…
- Шансы довольно неплохие, Максим, - первой заговорила Фролова, мягче и нежнее чем минутой ранее. - Это сложная операция, потом нужно восстановление, тоже… сложное. Но там хотя бы есть специалисты.
Я молча перевел взгляд на брата и испытующе посмотрел в его лицо.
- Сколько?
- Пятьдесят на пятьдесят, - ответил он. И прежде чем я выдохнул, добавил: - и еще столько же, чтобы тебя доставили в Москву еще теплым. Итого один к четырем.
- Не густо.
- У тебя крупная байда в башке, старик, и на последнем КТ там увидели что-то нехорошее, - Егор развел руками, мол “Се Ля Ви”.
- То есть твои один к четырем можно заменить на один к восьми?
Егор спокойно пожал плечами, а Люба наоборот, стала мотать головой в стороны, словно хотела скинуть с себя это наваждение.
- Там очень хорошие врачи, - болванкой повторила она.
- Значит едем.
- Мааакс, - протянул Егор, но я поднял руку вверх, призывая его остановиться. Один к восьми или один к восьмидесяти - на самом деле было не важно. Я не цеплялся за жизнь, но и отступать просто так не хотел. Не попробовав. Не проверив.
Люба поспешно вытерла набежавшие на глаза слезы. Не помню, видел ли я до этого, как она плачет. Кажется, ни разу. Я опустил взгляд ниже, с отросшего каре на живот, круглый и упругий как мячик.
- Когда тебе рожать?
- Сейчас тридцатая неделя, - она положила обе руки сверху, и стало понятно, что этот жест сроднился с ней. Выглядел так естественно и так странно. Я никогда не задумывался о том, какой Люба станет мамой для нашей дочки. Всегда видел себя - отца, с ограниченным временем и ограниченной любовью для маленького человека, заслуживающего всей заботы и внимания, которое я ей только мог дать. А она защищала ее, маленькую и еще совсем неизвестную жизнь - от этого мира, от всех его проблем и несправедливости, от меня.
Люба станет хорошей мамой.
- Мне это ни о чем не говорит, прости, - по крайней мере честно.
Она шмыгнула носом и произнесла:
- В июле. Приблизительно в начале июля.
- А когда мне могут сделать операцию?
- В любой день, я же говорила. Если что, ради нас подвинут расписание.
Я постарался улыбнуться. Мне было до того плевать на свою жизнь, что я даже не запоминал информацию по диагнозу, лечению, операции. Врачи постоянно крутились вокруг и рассказывали что-то, но оно не задерживалось в голове. И вообще мой мозг стал походить на гигантское решето, из которого вываливались события, даты, статьи уголовного кодекса и лица людей. Страшней всего было забыть Соню. Лучше всего, было наконец ее забыть. Егор утверждал, что все наладится, что это процесс обратимый, вот только… зачем? Все и так хорошо.
