В голове, наконец, складываются фрагменты пазла. Картинка вырисовывается жуткая, прямиком из хоррор фильма. Но от этого не менее яркая.
Все это время Мира знала.
Все это время она была, уверена, что я пытался убить нашего малыша.
— Я попросил доктора отменить операцию, — выдавливаю хрипло. Каждый звук раздирает горло, словно я битого стекла глотнул. Но эта боль ничто по сравнению с тем, что я чувствую в своём сердце. И что-то мне подсказывает, что она не идёт ни в какое сравнение с тем, что чувствовала Мира все это время.
— Я бы успел, — продолжаю уверять ее и себя заодно. Сколько раз я произносил эту фразу в мысленном диалоге с самим с собой? Тысячи? Миллион? Иногда у меня получалось убедить себя. Иногда нет. Но чаще я просто просыпался в холодном поту и делал все, чтобы в этот день упахаться на работе как можно больше, в надежде, что ночью не останется сил на сновидения.
— Мы этого никогда не узнаем, Марк, — выдавливает слабо. — У меня не сразу получилось убедить доктора дать малышу шанс. Может, если бы я не слышала ваш разговор, то послушно легла бы на стол и он успел выполнить твою просьбу до того как ты передумал.
— Как ты его убедила? — сиплю, блуждая взглядом по ее лицу. Я ему столько денег предложил, неужели отказался? Может, и не планировал он идти у меня на поводу? Сделал вид, что согласился лишь бы я отстал?
— Кольцо, — признается, сжав губы в тонкую полоску. — Я отдала ему обручальное кольцо.
— Ты спасла нашего сына, — заключаю глухо.
— Да, Марк. Я не позволила тебе совершить крупнейшую ошибку в твоей жизни.
— Спасибо, Мира, — прикладываю руку к своей груди и с удивлением понимаю, что сердце все ещё бьется. Странно. Я был уверен, что этот разговор окончательно меня убьёт. Чувствую себя абсолютно мертвым. Пустым. Настолько виноватым, что проживи хоть три жизни — не искупить мои грехи.
— Я думал только о тебе, малышка. Понимаю, что это не оправдание, но хочу, чтобы ты знала. Я думал только о тебе, Мира.
— В этом и проблема, Марк, — жалит меня своим холодом. Смотрит прямо в глаза, но лучше бы мимо. Потому что сейчас ее взгляд причиняет мне физическую боль. Измученный. Разочарованный. Чужой. — Не было меня. С того момента, как те двадцать тестов показали две полоски, не было меня. Я стала одним целым с малышом. Он был частью меня, понимаешь? И если бы врач тогда тебя послушал, ты бы убил нас обоих!
Мы не кричим сейчас. Боясь испугать Колю, который вертит своими большими глазами по сторонам и теребит ворот ее футболки, мы разговариваем тихо и спокойно. Но на деле, то что между нами сейчас происходит, это самый эмоциональный разговор в моей жизни. Самый жуткий. Потому что я пытаюсь оправдаться не просто за случайную ошибку, я должен каким-то образом убедить Миру, что не хотел убивать нашего сына. Того самого, что смотрит сейчас внимательно на мое лицо, того, кого люблю больше жизни.
Сколько хранились внутри меня эти слова, запертые в самое нутро, причиняющие боль от каждого простого движения, от биения сердца, от всего на свете. Что я не делаю, чем не занята, забыть их не получается, они всегда жужжат фоном, иногда почти незаметно, а иногда перекрывая все остальные звуки вокруг меня. Только оказывается, что сказать их вслух еще больнее. Озвучить, наконец, корень всех проблем, разделяющих как пропасть, нас с мужем. Хотя, «нас» давно уже нет. Есть только я с Колей и человек, однажды посчитавший, что может выбирать за нас обоих. И сейчас он стоит напротив меня, все такой же: высокий, красивый, некогда казавшийся мне каменной стеной. А теперь я вижу, как медленно трескается этот камень, испещряя поверхность глубокими трещинами.
Мне больно за Марка. Больно за того мальчика, которому не досталось любви и поддержки матери, когда она так была нужна. За мальчика, выросшего в волевого и сильного мужчину, но не сумевшего одолеть страх от смерти своего брата. За мальчика, принявшего страшное решение. И хоть теперь я знаю, что муж передумал еще в тот день, это не отменяет того факта, как далеко Марк способен зайти, ведомый одному ему известными мыслями.
— Мира, — в его голосе столько боли и мольбы, что мое сердце разрывается в клочья, выворачиваясь рваными ранами наружу.
Я вижу его руку, протянутую ко мне, но просто не нахожу больше сил, чтобы сделать хоть движение навстречу. И я сама опустошена. Мне и самой нужна помощь и поддержка. Так удивительно: мне было просто одной, надеяться на себя, молиться и строить простые и понятные планы.
Казалось бы, когда Марк снова появился в моей жизни, все должно было стать легче. Но выходит лишь запутаннее, я чувствую неуверенность, кажусь себе плохой мамой — я себя не слышу, понимаю я вдруг. Рядом с Марком и его матерью я просто задвигаю свои эмоции и чувства на задний план.
— Ты, наверное, никогда меня не простишь.
Марк подходит ближе, его большая широкая ладонь касается спины сына, и я не знаю, кому он задает свой вопрос: мне или Коле.
Конечно, я никогда не расскажу сыну, что произошло тогда между нами, чтобы не очернять перед ним Марка.
