Чтобы заглушить хотя бы часть своих тягостных мыслей, она снова устремила взгляд в газету. А там, — сразу после абзаца, посвященного скандальному браку ее старшей сестры с виконтом Рочфордом, — перемывали кости не кому-нибудь, а принцу-регенту.
Как забавно, что у Мюриэль есть что-то общее с самим принцем-регентом.
Ошибка — вот чем был ее брак. Всего лишь глупая ошибка, порожденная юностью, страстью и одним несчастным поцелуем, украденным в тени.
То, что начиналось, как пламя, быстро остыло и теперь тлело, как оставленный без присмотра очаг.
И самое ужасное, что это была ее вина. Кого ей еще винить? Она позволила себе поверить в сказку, но вместо того, чтобы превратиться в принцессу и ускакать в закат в объятиях прекрасного принца, она стала лишь птицей в позолоченной клетке.
Птицей, чью песню принц не желает слушать.
И как теперь всё исправить? Ей было противно от мысли, что именно так она и проведет всю оставшуюся жизнь.
Ее взгляд снова скользнул по строчкам, будто они манили, притягивали ее к себе.
Что-то странное, болезненно-теплое шевельнулось в ее груди. Возможно, это надежда?
Мюриэль отложила газету и подняла вилку, чтобы снова потыкать бекон. Нет, она не могла заставить себя съесть еще хотя бы один кусочек.
Вместо этого, сжимая чашку в руке, чтобы согреть ледяные пальцы, она поднялась со стула и подошла к окну. Взглянула на заснеженную дорогу…
…и начала думать о том, как именно ей себя спасти.
Малкольм расплатился за покупку и сунул небольшой сверток себе под мышку. Его камердинер открыл дверь, и они вместе вышли на оживленный лондонский тротуар, при этом чуть не врезавшись в торговца, продававшего серебряные колокольчики и другие безделушки.
Рядом дети бросали друг в друга снежки, и один из снарядов попал в Макольма. Тот напрягся, раздраженно фыркнув. Ну вот, теперь Джонсону придется еще тщательнее чистить его пальто…
Он мог только предполагать, каким суровым стало его лицо, но дети тут же разбежались, как мыши с тонущего корабля.
Малкольм хотел было продолжить путь, но мимо проехали сани, а в его сознание ворвался голос старушки, собиравшей деньги для детского приюта. Женщина раздавала всем, кто кинет монету ей в корзину, веточки омелы, перевязанные красными лентами.
Суета, кругом суета…
Мэл глубоко вдохнул в себя морозный декабрьский воздух. Не то чтобы ему всё это не нравилось, но… Вообще-то, когда-то он искренне любил Рождество. Его самыми теплыми воспоминаниями из детства были как раз такие вылазки в Лондон вместе с отцом — когда вокруг каждого столба были обмотаны вечнозеленые ветви, окна лавок украшали праздничные венки, а запах сосны был такой густой, что пропитывал даже одежду…
Вот только Малкольм давно уже не ребенок. Он граф, черт возьми! У него есть куча дел и море ответственности, и он не мог позволить себе тратить время на глупости.
— Мне отнести это в карету, милорд? — спросил камердинер, кивнув на сверток.
— А? Что?
Мэл растеряно похлопал себя по карманам и достал пару шиллингов, которые тут же отправились в корзину старушки с омелами.
— Ваша покупка, — уточнил камердинер. — Мне отнести ее в карету?
Джонсон протянул руку, чтобы принять поклажу.
— Да, пожалуй… — пробормотал Мэл.
— Сэр!
Камердинер и Малкольм одновременно вздрогнули и обернулись. К ним подлетела старушка.
— Сэр, вы забыли омелу!
Мэл уставился на нее, как на сумасшедшую, а через мгновение у него вырвался еще один раздраженный вздох. Он прикрыл глаза, отчаянно пытаясь найти в себе силы остаться вежливым.
Так…
Бои снежками были забавными, пока он сам не находился на линии огня. Звенящие сани были транспортом, достойным восхищения, а венки на окнах приятно пахли, хоть и не служили никакой цели, кроме как быть красивыми… Но омела? Серьезно? Уж без омелы-то он точно мог обойтись.
— Нет, я не забыл, — ответил он как можно сдержаннее. — Мне просто ничего не нужно.
Он уже повернулся к своему камердинеру.
— Джонсон, почему бы тебе не…
— О нет, сэр, вам придется взять омелу, — настаивала старушка. — Это благодарность за ваше щедрое пожертвование!
Она подошла к нему почти вплотную и сунула букет зловонного кустарника ему в лицо. Терпение Малкольма стремительно заканчивалось. Но его всё еще было достаточно, чтобы отодвинуть проклятый веник и пояснить:
— Считайте, что мое пожертвование безвозмездно. Я не хочу брать омелу.
Глаза старушки распахнулись в растерянности.
— Но почему нет?
Мэл стиснул зубы.
— Просто потому что. Так вот, Джонсон…
