Потому что она уже во мне. Не просто в теле. В крови. В голосе. В бессонных ночах. В ярости. Я не хочу быть чистым. Не хочу быть начальником. Я хочу быть её. До конца. До разрушения.
И похуй, кто там слил меня. Виктор. Мурин. Или сама система.
Пусть ломают. Пусть зовут. Пусть ставят на стол приказ.
Я уже сделал выбор. Я уже ебу смерть в лицо, если она встанет между мной и этой женщиной.
И теперь — назад не повернуть.
Я знал, куда еду. Мне не надо было объяснять. Не надо было присылать повестку, не надо было строить интригу. Если вызывают в управление без предупреждения — значит, на столе уже всё лежит. Просто хотят посмотреть в глаза, перед тем как ударить. Это не суд. Это казнь по уставу.
Водитель ничего не спрашивал. Молчал. Дорога тянулась, как кишка. Я курил одну за одной. Ладони мокрые, но не от страха. От ярости. От бессилия. От того, что я не жалею. Ни секунды.
В приёмной пахло дезинфекцией и равнодушием. Кресла обшарпанные, секретарша с лицом, как блок отчуждения. Я сел, куртку не снял. Руки на коленях. Смотрел в стену. Не на часы. Не на людей. В пустоту.
Минут через десять пригласили.
Кабинет — как гроб с кондиционером. За столом — двое. Один в форме. Другой в пиджаке. Столичный чин. Лицо — сухое, выбритое, голос без фона. Бумаги на столе. Папка с фамилией. Фото. Распечатки. Я даже не удивился.
— Владимир Игоревич Горин. Вы привлекли внимание управленческого состава сразу по двум линиям, — начал пиджак. — Первое — несанкционированное изучение архивных дел, не относящихся к вашей должности. Второе — персональные контакты с заключённой. Особые условия, личные посещения, нарушение режима.
Он раскрыл папку.
Там было фото. Я и она. Необъятно интимно. Просто её спина и моя рука. И этого хватило. Ещё — кадры из коридора. Как я открываю дверь, как она выходит. Всё по времени. Всё — "не доказать", но достаточно, чтобы вырвать с корнем.
— Вы трахались с заключённой? — спросил сухо. Ни эмоции. Ни удивления. Просто:
Я не ответил.
Он кивнул второму. Тот достал документ.
— Приказ. В связи с подрывом дисциплинарного статуса, нарушением субординации, несоблюдением устава и злоупотреблением полномочиями — снять с должности. Отстранить от службы. Без права восстановления.
Погоны сняли молча. На глазах. Я видел, как руки их забирают. Видел, как бумаги кладутся обратно в папку. Видел, как вся моя жизнь складывается в аккуратную кипу, чтобы пыль покрыла её через неделю.
Я расписался. Одним движением.
Никто не смотрел в глаза. И я — тоже.
Выходил в полной тишине. Только шаги. Резина подошв по линолеуму. На спине — холод. В пальцах — пустота. У двери мне кто-то сказал:
— Вы могли просто отвести глаза.
Я остановился. Обернулся. Глянул прямо.
— А вы — могли бы её защитить. Но не сделали.
И ушёл.
На улицу. Под чёртов снег. Без машины. Без формы. Без удостоверения. Без статуса. Но с одним. С её лицом внутри. С её стоном. С её глазами. С её болью, которую теперь я нёс сам.
После его исчезновения тюрьма перестала быть пространством — она стала существом. Дышащим, чёрным, хищным, с голодным нутром, которое тянется за мной следом. Стены, раньше молчаливые, как старый друг, теперь шепчутся. Лампочки мигают, будто моргают с издёвкой. Скрип полов отдается под ногами хрустом чужих зубов. Всё вокруг стало громче, и не потому что звуки прибавились — а потому что тишина ушла. Та самая, которая раньше обволакивала меня, как невидимая броня. Тишина, которую принёс он. Его шаги в коридоре. Его курево. Его молчание у двери. Его взгляд, от которого другие отворачивались, не решаясь глотнуть воздух в его присутствии. Теперь — ничего.
Он не пришёл. Не зашёл. Не сказал. Не посмотрел. И все это поняли.
Мир, что держался за его спину, рухнул вместе с его последним выдохом в этом здании. Остался только воздух — острый, как лезвие. Я будто режу его каждым вдохом. И чем глубже дышу — тем больше царапин внутри. На меня теперь смотрят не исподтишка, а в упор. С вызовом. С насмешкой. Я — мясо без обёртки. Я — падаль, от которой оторвали защитника. Они чувствуют: я больше не "его". А значит — ничья. А значит — можно.
На прогулке я слышу смешки. Лицо в лицо никто не скажет, но шаг влево — и плевок под ноги. Шаг вправо — и плечо чужое, жесткое, с прицелом на провокацию. Раньше вокруг меня был вакуум, созданный им. Сейчас — вязкая, липкая жижа, в которой я захлёбываюсь каждый день. В камере шепчутся. Не громко. Но с таким смаком, что стены запоминают слова.
Да и сон теперь — как плёнка на глазах. Не отдых, а прерывистое погружение в лужу страха. Раньше я засыпала с ощущением, что он есть. Где-то там, за сотней дверей, но есть. Теперь — пустота. Тонущая. Тягучая. Громкая. И каждый раз, когда я пытаюсь представить его лицо, мне мешает чужое дыхание. Мне мешает зона, которая вцепилась в меня, как в свою. Я больше не вне её. Я внутри, по горло.