Марина смотрела на меня, словно боялась сказать лишнего, как будто каждое слово могло распороть тонкую, заново сшитую ткань нашего воссоединения. Её пальцы чуть дрожали, когда она снова сжала мою ладонь. В глазах — не детская обида, не женская ревность, а взрослая, усталая тревога.
— Мама… — голос её был мягким, но выверенным, как у человека, который слишком рано научился не надеяться. — Мы больше не живём в том доме. Его продали, ещё год назад.
Я почувствовала, как что-то внутри меня резко и сухо опустилось. Тот дом… всё, что у меня было. Всё, к чему я мчалась в мыслях сквозь эти стены, глядя в потолок ночами. Его нет. Его продали, как лужу на асфальте. Просто — исчез.
— А где ты? — выдохнула я.
Марина отвела глаза. Она стояла прямо, но плечи у неё были чуть напряжены, как у человека, который готов защищаться, даже если не на кого нападать. Я чувствовала это кожей — ту легкую дрожь, с которой говорят о том, что прятали под слоем дел, дат, отчётов и ночных слёз в подушку.
— А Стас?.. — спросила я осторожно, будто касалась раны, которую не имела права трогать, но всё же — мать.
Она улыбнулась сдержанно. Не горько, не зло — просто устало, как улыбаются те, кто уже пережили бурю и больше не ждут солнца, но всё равно идут вперёд.
— Мы развелись. Почти сразу, как я узнала о беременности. Он уехал за границу. Оформил себе новое гражданство, новую жизнь.
Голос её не дрогнул, но я слышала, как кольнуло внутри.
— Ребёнка он своим не считает. Ни разу не позвонил. Ни копейки не прислал.
Я подошла ближе. Коснулась её руки. Она не отдёрнула. Наоборот — замерла. Принимала тепло, как подачку, которой не просила, но нуждалась.
— Сколько уже? — прошептала я.
Марина посмотрела вниз, на свой округлившийся живот, и впервые за всё это время её лицо стало мягче, светлее. Будто под кожей тлел огонёк, который всё это время она берегла одна.
— Тридцать недель, — сказала она почти с гордостью. — Девочка.
И потом добавила, чуть тише, как будто боялась, что этот мир слишком хрупкий, чтобы говорить о нём вслух:
— Я уже знаю, как её назову. Только никому не говорила. Даже папе.
Я кивнула. Горло сжалось.
Тридцать недель. Моя внучка. Моя кровь. Моя жизнь, продолженная вне тюрьмы, несмотря на неё. Новая душа, выросшая не во лжи, не в страхе, а в сердце, которое не предало — даже когда его предали.
И в этот миг я почувствовала, что всё, что я пережила, всё, что я проглотила, всё, что отдала, — было ради этого. Ради неё. Ради Марины. Ради той девочки, которую я ещё не держала, но уже знала: я буду рядом. Я не упущу их больше. Никогда.
— Я живу одна. В съёмной. Папа… он купил себе другой дом. С новой женой. Они живут с Славиком. Он его оформил на себя.
Я не спросила, почему. Я знала почему. Я — заключённая, и этим всё сказано. Он вычеркнул меня — как ненужную строку в налоговой декларации.
— Хочешь поехать со мной? — Марина вдруг шагнула ближе, обняла меня снова. — Можешь у меня пожить. У меня всё хорошо… Я работаю. Финансовым аналитиком. Устроилась в "Атлант Капитал". Мы справимся, я…
Я качнула головой. Тихо. Мягко. Но — непоколебимо. Это была не капризная гордость. Это был выбор. Я больше не хотела — быть чьей-то временной. Чьей-то обузой. Я хотела встать своими ногами. Своей судьбой. И сердце моё знало, куда идти.
Я повернулась к нему.
— Это Владимир, — сказала я, и голос мой прозвучал, как клятва. — Мой любимый мужчина. Он сделал всё, чтобы я вышла. Он вернул меня к жизни.
А потом, глядя на Марину — уже крепко, с той уверенностью, которая была утеряна и теперь возвращена:
— А это — Марина. Моя старшая дочка.
Они обменялись кивками. Марина — сдержанно, с лёгкой, почти официальной улыбкой. Владимир — уверенно, с мягкой, ровной вежливостью. Он подал руку. Она пожала. В этот момент две части моей души встретились — и не разорвали меня. Просто соприкоснулись.
На миг — и этого было достаточно.
— Я снял тебе квартиру, — сказал Владимир. — В центре. Светлую. С окнами на город. Там тепло, и никто не закроет дверь на ключ. Поехали.
Марина отвернулась, чуть улыбнувшись.
— Спасибо… Но я не могу. Мне в офис. Мы подаём отчётность.
Я кивнула. Не обиделась. Просто — поняла. Она, как и я, выжила. И теперь строит свою крепость. Своими руками.
Владимир открыл передо мной дверь машины. Я оглянулась на Марину ещё раз — с болью, с благодарностью, с любовью. А потом — села. Тихо, решительно, будто в новую жизнь.
И машина тронулась. Без надзирателя. Без охраны. Без решёток. Только я, он — и путь, у которого, наконец, не было стены впереди.
Дверь захлопнулась глухо, как выстрел, и в следующий миг он вдавил меня в стену с такой яростью, будто вырывал обратно то, что давно считал своим. Его пальцы вцепились в талию, прорезая ткань и плоть, как клеймо: моя. Живая. Вернулась.