— Твой любимый дед сегодня вернулся домой после долгого и нелегкого путешествия. Хепци искупала его в теплой кухне, а сейчас твоя служанка Фарида умащает его разогретыми маслами, чтобы облегчить боль в его старом теле. Он заслуживает этого небольшого удовольствия. Будь снисходительна и подожди до утра, когда он как следует отдохнет.
И Аиша снова исчезла. Дина помедлила — ей ужасно хотелось повидать Соломона, — но затем она повернулась и отправилась обратно к себе.
— Что это было за безумное наваждение с Ависагой Сунамитянкой? — прокаркал Соломон, наслаждаясь, пока его тело растирали теплыми благовониями.
— Она была молоденькой хорошенькой девственницей, ее привели к царю, чтобы она возлегла ему на грудь и вернула ему прежний огонь, — объяснила Фарида. Прежде чем он смог что-либо возразить, она очутилась в кровати, пытаясь лечь на него.
— Господь, спаси меня, — выдохнул он.
— Я так сильно похудела, только чтобы сделать приятное… тебе, — возразила она.
— А еще кому? — спросил он с ноткой сарказма.
— Ты не считаешь меня молоденькой и хорошенькой? — прошептала она ему в ухо, соблазнительно извиваясь всем телом.
— Хорошенькой — да. Но вопроса о девственности касаться не будем.
— Но ведь я практически девственница… почти… — Ее тихий плач грозил перейти в отчаянные рыдания.
— Хорошо, хорошо, не плачь, можешь остаться еще на несколько минут, пока слезы не высохнут, — уступил он.
Вытянув руку, чтобы ободряюще похлопать ее по спине, он промахнулся и обнаружил, что поглаживает ее по заду. Реакция ошеломила его самого: он думал, что давным-давно не способен на такие вещи. Она соблазнительно приподнялась, и рука его скользнула между ее бедер.
— Это что еще такое! — воскликнул он. — Ты христианка, служишь у евреев в доме и бреешь волосы, как мусульманка?
— Не бей меня, хозяин. В этом сумасшедшем месте приходится быть готовой на все для всех, — сообщила она, довольно откровенно для почти девственницы.
— Ну что ж, — строго заметил он, не отпуская руку… — Надеюсь, ты не была готова на все для слишком многих, моя дорогая, потому что существуют такие болезни, которые даже мне не под силу излечить.
Терри Джонс (Terry Jones, род. 1942) всегда будет известен как один из участников комик-группы
Жил-был пес, который умел исполнять просто удивительные трюки — мог стоять на голове и лаять «Собачью хоровую», одновременно подкидывая задними лапами восемь мячей, а передними играя на скрипке. Но это лишь один из трюков.
Другой заключался в следующем: он сжимал зубами собственный хвост, потом колесом катился по двору фермы, удерживая на лапах два длинных шеста, на концах которых балансировали корова Маргаритка и старая ломовая лошадь. И все это время рассказывал потрясающе смешные истории, которые выдумывал на ходу.
Однажды Шарлемань, петух, сказал псу Станиславу:
— Зря ты, Стэн, время тратишь, показывая свои удивительные трюки на этой старой ферме. Тебе надо поехать в Большой Город или поступить в цирк.
И однажды, ярким весенним утром, пес Станислав и петух Шарлемань отправились на поиски счастья в Большой Город.
Шли они долго и наконец оказались на ярмарке. Люди торговали там всем, что только можно себе вообразить. А еще там была сцена, на которой выступала труппа бродячих музыкантов.
И петух Шарлемань подошел к главному этой труппы и сказал:
— Слушай-ка, добрый человек, у тебя сегодня счастливый день, потому как ты видишь перед собой самого талантливого, самого удивительного жонглера, акробата, чревовещателя, комика и артиста самого широкого профиля на всей нашей ферме… да и на любой другой… Станислав!
И Станислав, который все это время застенчиво рассматривал свои лапы, низко поклонился.
— Ты что, читать не умеешь? — спросил главный. — Вход с собаками запрещен!
И без дальнейшего шума петуха Шарлеманя и пса Станислава вышвырнули.
— Ну и ладно! — сказал Шарлемань, стряхивая с перьев дорожную пыль. — Ты слишком хорош для труппы бродячих музыкантов.
Станислав с трудом вылез из канавы. Он был весь в грязи. На своего друга он смотрел жалобно.
— Я устал, — сказал он. — Хочу домой, к своему хозяину.
