Но ночь постепенно стирает грани света и тени, и я уже не могу различить коричневые точки на сером камне. Я иду по дорожке, как по минному полю. «Хрусть!» – и маленькая улиточья душа отправляется в маленький улиточный рай.
Я расстраиваюсь, пытаюсь разглядеть то, что осталось от улитки, в надежде, что не совсем её раздавил. Теряю бдительность. «Хрусть! Хрусть!» Ну почему люди не летают, как птицы?!
Пусть и невольно, я обрываю жизнь маленького беззащитного существа. Не ради пищи, даже не ради развлечения. Просто так, просто потому что наши пути пересеклись.
И я понимаю буддистских лам, которые ходят, подметая землю перед собой специальной метёлкой, чтобы не раздавить ненароком какое-нибудь живое существо. У меня нет метелки. Есть только веник. И понимание, что даже случайное убийство – всё равно убийство. И я прошу прощения у улиток, как наши далекие предки просили прощения у животных, добытых на охоте. Это всё, что я могу сделать, потому что ещё не научился летать…
Как здорово, что мне незачем врать. Я не продаю горящие туры и не рекламирую сомнительные отели. Тунис удивляет своей простотой. Липкая привязчивость уличных торговцев, свойственная большинству южных курортов, здесь встречается лишь в редких средоточиях сувенирных лавок. Но стоит чуть свернуть с туристических маршрутов, как торговцы утрачивают свою навязчивость и предоставляют гуляющих иностранцев самим себе. Складывается впечатление, что они вообще не слишком заинтересованы результатом своей торговой деятельности. Может быть, им и не нужно многого?
Те же, кто старается навязать свои товары и услуги, не пытаются при этом обмануть и ввести в заблуждение. Нет впятеро завышенных цен, нет ежеминутных спектаклей с торгом, притворными обидами и никчёмными подарками.
– Ты очень дорого берёшь, – объясняю я таксисту на скверном французском, – я с тобой больше не поеду, не жди меня.
– Туристов мало, – тут же говорит он в ответ, – денег мало.
Такая простота если не подкупает, то обезоруживает точно.
– Месье, лететь на парашют! Сегодня будет скидка, – сухонький, худой пляжный зазывала скромно подсаживается на соседний шезлонг.
– Не сегодня, Фофу, – отвечаю я, – мы хотим просто загорать.
– Никто не хочет летать сегодня, – говорит Фофу, – у меня совсем денег нет.
И смешно, и трогательно. Ну что за наивность!
– Месье, летите бесплатно! Всё равно никто не хочет!
– Я, правда, не хочу, Фофу, – смеюсь я, – тем более бесплатно. Давай я в другой раз полечу, за деньги. Завтра или послезавтра.
– Хорошо, – грустно кивает Фофу и бредёт по пляжу, изредка приподнимая свою смешную шляпу и раскланиваясь с отдыхающими.
Здесь нет панибратства, никто не пытается набиваться тебе в друзья с первых минут знакомства. Туристы в отеле вежливо здороваются с персоналом и друг с другом. Много европейцев и местных отдыхающих. Совсем немного русских. Но те, что есть, – узнаваемы втройне.
Мы идём с гордо поднятой головой, сдвинув брови в вечном недовольстве неизвестно чем. Мы надменно и сурово смотрим поверх голов и делаем вид, что не замечаем робких приветственных кивков пожилых французских пар и шумных итальянских подростков. Нас безошибочно узнают в любой стране мира по выражению лица. Мы всегда выглядим так, как будто идём убивать. Так чего удивляться, что нас нигде не любят и везде боятся?
Да, здесь, в Северной Африке, мы не кричим «Тагил!!!» и не дерёмся с немцами в день ВДВ. Сюда русские бегут от русских. Но и здесь остаются самими собой. Разбить фужер с коктейлем в общей джакузи, включить на телефоне шансон в ланунж-зоне и подпевать нестройными пьяными голосами – да, это мы. Устраиваем Геленджик на расслабляющем и тихом Средиземноморье. На редкость противное чувство – стыд за других. Изо всех сил стараешься изъясняться исключительно на французском и английском, улыбаться и говорить «bonjour» в ответ на приветствия, но случайно поймаешь свой взгляд в зеркале и понимаешь – это внутри нас. Тоска и настороженность во взгляде даже здесь, среди песка и света, где не надо ежесекундно думать о проблемах, где не от кого защищаться и не с кем конфликтовать.
Ветер меняет направление по нескольку раз в день и несёт с собой то обжигающее дыхание Сахары, в считанные секунды обволакивающее тело липким горячим потом, то прохладу с моря, и тогда жара совсем перестаёт ощущаться, уступая место свежести и запаху морской соли, то отголоски шторма с Атлантики, взбивающего море частыми барашками и несущего вдоль берега водоросли и медуз. А вместе с ветром меняется и настроение. От сонной и ленивой дрёмы, когда часами смотришь из-под прикрытых век на слегка качающиеся листья пальм, до бодрой жажды приключений, когда бродишь по белым улицам городка, не замечая зноя, ловишь носом дурманящие запахи цветущего за заборами жасмина вперемешку с гниющим на жаре мусором.
Тунису нечем восхищать. Он скромен и незатейлив, как пресная лепёшка. И этой простотой он привлекателен.
– Месье будет пить белое или красное вино?
– Я буду пить виски.
– Мы не подаём виски, только вино.
– Тогда ничего не нужно.
