Венец — окаянная фальшивка, которую ему предстояло носить — все время норовил сползти по мокрому лбу ниже, чем нужно. Налезал на брови, давил на уши. Настоящий венец короля Аллиона сам принимал нужный размер, и никто не знал, каким чудом это происходило, как золотой обруч ужимался или растягивался; подделка, разумеется, этим свойством не обладала. Герцог Скоринг, перечеркнутый пополам старинной регентской цепью, которая добрых лет двести пролежала в сокровищнице без дела, оглашал очередной указ. Король смотрел на него, а на самом деле — сквозь него, на резную деревянную панель, инкрустированную золотыми вставками и перламутром. Композиция должна была изображать нечто героическое из древних времен, но резчики перестарались, сделав картину почти неразличимой: мешал избыток мелких деталей. Все это блестело и переливалось на дневном свету, слепило глаза и рассыпалось на сотню ярких пятен. Кто-то кого-то поражал копьем, сидя в седле. Остальные панели тоже не баловали четкостью и внятностью изображений. Батальные сцены, сцены триумфов древних королей, еще какие-то исторические события, давно уже ставшие преданьями старины. «Зачем это все здесь? — задался вопросом Араон, но не нашел ответа и решил, что в ближайшее время велит отделать Золотой кабинет заново. — Казначей, конечно, будет протестовать… Хотя нет, этот — не будет!». Казначей был старым и солидным, как его предшественник, но почти безгласным. Он кивал-то редко, а уж говорил что-то раз в седмицу, и ни разу не возразил. Его, кажется, не беспокоила даже разгуливавшая посреди блестящей лысины муха. Араон задался вопросом, жив ли еще старик, или уже отдал концы прямо в своем кресле — и через несколько минут казначей Цвегерс пошевелился. Едва-едва. То, что звучным красивым голосом читал герцог Скоринг, было еще менее вразумительным, чем изображения на стенных панелях. Что-то там налоги, куда-то там подати. По другой, новой ставке, напрямую зависящей от дохода. Раньше все платили в казну по одному сеорину с девяти полученных, неважно, был ли это доход владетеля, собранный со своих земель, или прибыль портного. Теперь же регент придумал нечто иное… Он вообще постоянно что-то придумывал, но все это было настолько непостижимо уму Араона, хоть его пять лет подряд и готовили к управлению государством, что у короля моментально возникало ощущение своей глубокой дурости. Это досаждало, но юноша-король лишь раз попробовал вникнуть в смысл подписанных им же указов, опешил и понял главное: герцог Скоринг за три седмицы наворотил уже столько, что его даже нельзя с почетом отправить в родную Скору. В плодах его трудов мог разобраться лишь он один, а труды эти были объединены в некую загадочную, но строгую систему, видимо, разработанную им на досуге — да не за один год. За сколько? За пять, за десять? Ему тридцать пять. Неужели десять лет назад он уже предполагал, что окажется регентом и сможет ввести все эти чудные новшества? Единственное, что действительно интересовало короля Араона — как откликается на указы народ. Судя по донесениям главы тайной службы, с этим все было если не прекрасно, то куда лучше, чем все ожидали. Ни одного выступления с протестом, не говоря уж о бунтах и восстаниях. Король окончательно заскучал и начал размышлять о мелочах. О новой старшей фрейлине, которая была моложе большинства прочих. Здоровенная къельская девица, которой Араон был по подбородок… если польстить себе. На самом деле — по плечо. Это неимоверно раздражало — чувствовать себя клопом рядом с женщиной.
Первой мыслью юноши было отказать ей в назначении, но герцог Скоринг уверил, что Ханна Эйма и опытна, и абсолютно безопасна: слишком глупа, слишком покорна, да и происходит из верной короне семьи. К тому же северянка при дворе — весьма выгодное решение, которое могло бы заставить къельцев задуматься. Полнотелая девица действительно оказалась тихой, глупенькой, но доброй, и, как ни странно, толковой. Всего-то три дня прошло с ее появления, а Араон уже привык к ней и к тому, что фрейлины больше не напоминают суетливых от скуки квочек. Порядка тоже стало больше. И чай, да… заваренный по ее рецепту чай заслуживал награды. Похмелье словно смыло. Совет наконец-то закончился. Араон небрежно подмахнул три листа бумаги, передал их регенту, чтобы тот поставил Большую печать. Совет-то кончился, а вот мучения — нет. Теперь предстояло наедине заслушать главу королевской тайной службы с его ежедневным докладом. Герцог Скоринг, разумеется, в «наедине» тоже входил, как же без него. Ян-Петер Эйк, бруленец, был помоложе, чем остальные члены королевского совета. Он неуловимо напоминал королю своего проклятого предшественника, герцога Алларэ; видимо, судьба у этой должности была такая. Франтоватый, высокомерный и лощеный бруленец не больно-то любил кланяться, а сидеть и при короле предпочитал, закинув ногу на ногу. Регент считал, что владетель Эйк отменно знает свое дело, но манеры его Араона нервировали.
