Сама она выросла под теплым уютным плащом отцовского обожания. Владетель Эйма когда-то искренне любил жену, а когда она умерла родами, оставив малютку дочь, растил ее сам. Что бы Ханна ни натворила, она знала, что отцовское прощение ей обеспечено, а худшей карой будет искреннее огорчение родителя. Даже когда пятнадцатилетняя доченька, переросшая к тому времени половину возможных женихов, заявила, что копье и охотничий лук ей так же милы, как пяльцы и канва, владетель Эйма только посмеялся, сказав, что Ханна вольна сама выбирать, чем занимать свои дни, если только это не будут заговоры против короля и Собраны. Араона же, наверное, никто никогда не гладил по голове и не хвалил за какой-нибудь пустяк просто в знак родительской любви. Глядя на плоды подобного воспитания, Ханна иногда мечтала о том, чтобы со всем подобающим почтением возложить обе руки на шею королевы Астрид и сжать их, да покрепче. Уж если ты взяла из монастыря младенца-сироту и назвала его своим сыном, так изволь обращаться с ним, как с сыном!.. Ханна исподтишка показала кулак портрету покойной королевы. Статная черноволосая дама с рубиновой диадемой в волосах покорно стерпела такую непочтительность со стороны фрейлины-северянки. Что ей еще оставалось делать? Сойти с портрета у нее никакой возможности не было — кто же отпустит такую мерзавку из Мира Воздаяния? Демоны с такой сладкой добычей не расстанутся, пока все грехи не искупит. Зазвенел колокольчик: его величество желает видеть старшую фрейлину. Девица Эйма вздохнула, потом показала королеве язык и резво направилась к спальне короля. Араон сидел в постели, приложив к голове мокрое полотенце.
— Я болен… — простонал он. — Меня отравили! Ханне очень хотелось рассказать его величеству о том, что если начинать с вина обычного, а заканчивать вином огненным, то можно и своими силами отравиться до смерти, не понадобится никакого яда, но вместо того она изобразила на лице ужас и присела в реверансе.
— Ваше величество, какой кошмар! Я немедленно позову медиков, а пока что выпейте настоя! — подсказанный приемной матерью травяной сбор из раза в раз оказывался чудесным противоядием.
— Не надо никого звать. Сядьте! — король кивнул на низкий пуфик у постели, и когда Ханна выполнила приказ, капризным хриплым голосом пожаловался: — Не хочу никого видеть. Мне все опротивели! «Не все, — подумала фрейлина, — а твой регент тебе опротивел. А уж ты ему… он бы с большим удовольствием обошелся без тебя, но вот беда — печати должно ставить твое величество…»
— Если мне будет позволено сказать, ваше величество слишком много времени проводит во дворце. К услугам вашего величества лучшие кони, лучшие ловчие и сокольничьи, егеря и загонщики…
— Ненавижу охоту, — король наморщил нос.
— Тогда отчего бы вашему величеству не велеть устроить бал? — идея была рискованной, Араону еще полагалось соблюдать траур по отцу, но он, кажется, про это забыл еще до назначения девицы Эйма старшей фрейлиной. — Все красавицы Собраны будут танцевать для вас!
— Фу! — величество состроило рожу; Ханна про себя воззвала к Сотворившим, прося ниспослать ей толику терпения.
— Турнир фехтовальщиков? Поездка на воды? Большая королевская ярмарка? — «Да занял бы ты себя хоть чем-нибудь вместо бесконечного винопития и жалоб… допиваешься ведь до бесов и демонов!» Капризный мальчишка вновь прижал ко лбу полотенце и застонал. Ханна тихонько вздохнула, посмотрела на затканный золотом балдахин над постелью. Багровое чудовище вызывало у нее желание взять в руки метлу и выколотить из него всю пыль, так, чтобы в королевской спальне перестало вонять перегаром вперемешку с затхлостью; жаль, что король шарахался от свежего воздуха и дневного света, как Противостоящий от доброй молитвы.
