— Не буду врать, что меня радует подобный выбор, — вздохнул герцог Гоэллон. — Но это ваша жизнь и ваше сердце, делайте с ними все, что хотите. Я даю вам разрешение на брак до совершеннолетия. И должен рассказать кое-что еще. Ваши сыновья тоже будут детьми золотой крови, только внуки уже будут свободны от нее. Будьте особо внимательны к сыновьям, когда им исполнится тринадцать. Этот год определит их судьбу. Вы положили всю данную вам силу в живучесть и умение приспосабливаться, Фиор — в умение терпеть и оставаться собой, Элграс — в умение ладить с людьми. Я… мое детство было слишком безмятежным. Я был младшим сыном, мне было позволено выбирать себе любое занятие, я и не хотел ничего, кроме изучения медицины. Обернулось же иначе… Надеюсь, я был не худшим из герцогов Эллонских, хотя никогда к этому не стремился, как не хотел и жизни при дворе.
— Но… если проклятье…
— Не беспокойтесь об этом, милейший мой Саннио. Живите, как жили. Все, на сегодня довольно, мне нужно отдохнуть. Завтра рано утром я уезжаю, давайте попрощаемся сейчас.
— Я хочу вас проводить!
— Не нужно. Прошу вас, идите спать, — герцог поднялся и протянул наследнику руку, потом крепко обнял. — Будьте счастливы, Саннио. Иногда для этого нужно постараться, но вы уж старайтесь, пожалуйста. 4. Собра «Я не хотел…» Перо царапнуло по бумаге, вывело простые слова, потом выпало из пальцев. «Чего — не хотел?..» — спросил себя Фиор. Рождаться на свет? Быть сыном своего отца и родичем других потомков Золотой династии? Наследовать с кровью проклятие? Где-то далеко, за Дворцовой площадью, тоскливо выла собака. Еще громче завывал ветер в кронах деревьев, бился в не прикрытое ставнями окно, заставлял гудеть стекла в рамах. Недобрая, тревожная ночь заглядывала в комнату, и ее взгляд сверлил спину, но не было сил встать и задернуть надежные, плотные занавеси, не тянулась и рука к колокольчику. Более всего прочего он не хотел давать клятву Элграсу; но у самых дверей спальни брат цепко схватил его за руку, заглянул в лицо и потребовал:
— Поклянись, что ничего с собой не сделаешь!
— Клянусь, — вяло выговорил Фиор, не слишком еще думая над тем, что произносит.
— Нет, не так, — пальцы стиснули запястье так, что перед глазами поплыли цветные пятна. Хватка у Элграса была уже не мальчишечья. — Поклянись моей жизнью.
— Ты шутишь?..
— Поклянись, братец.
— Клянусь. Твоей жизнью. Ох, Элграс, какая досада, что королей не порют! — на мгновение душное полузабытье отступило, через него проявилась нахальная голубоглазая мордочка младшего брата. — Ты…
— Теперь я могу спать спокойно, — выразительно зевнуло коронованное чудовище.
— И ты спать иди. Или у меня оставайся?
— Я… пока не хочу. Теперь герцог Алларэ отчаянно жалел о том поспешном отказе. Может быть, стоило разбудить его величество, как тот когда-то будил старшего брата в Эноре. Лечь рядом, слушать размеренное сонное дыхание, ждать утра и слепыми глазами пялиться в полутьму, прорезанную огнем единственной свечи в ночнике. Поехать в особняк рода Алларэ, так и не ставший домом? Домом не были и покои регента, три совершенно чужие, необжитые комнаты; Энор тоже им никогда не казался — отцовское поместье, место службы. Безумная идея приехать к Клариссе — да, за полночь, через лабиринт ночных улиц, — поманила и исчезла, как болотный огонек. Глупо, нелепо, нельзя. Остывшее вино в нелепом золотом кувшине с хороводом полнотелых девиц на пузатых боках, исчерканная попусту бумага, догорающие свечи в шандале — и долго, очень долго до утра. «Я не хотел…» Никто не хотел — ни герцог Гоэллон, ни его племянник, ни Элграс, ни все те, кого больше нет. Никто не хотел рождаться обреченным на злую смерть, на гибель от руки близкого или, хуже, на его убийство.
