Как назло, все дела были переделаны еще ввечеру. Когда явился Араон, господин регент как раз закончил готовить последние бумаги к следующему совету. В Собране все шло удивительно спокойно. Ни войны, ни заговора, ни волнений среди горожан. Весной, конечно, будет недостаток хлеба из-за череды ливней и засух, но Меру и Кертору бешенство стихии по большей части обошло, да и с Огандой уже достигнуто предварительное соглашение о закупках по сниженной цене. Голода не будет. Юго-западные соседи готовы помочь всем, что в их силах — а через радушную любезность королевы Стефании проступает плохо скрытый страх перед могучим, но, кажется, лишившимся рассудка соседом. Правительницу Оганды несложно понять: недавно она еще могла надеяться, что все события, начиная с весны, происходят по скрытому сговору, по разумному плану, в котором противники враждуют лишь на словах, разыгрывая завораживающую пьесу со сложным сюжетом. Теперь и эта надежда испарилась — остается лишь выражать всемерное расположение, обещать любую помощь, возносить молитвы за здравие короля, регента и королевского совета — только бы сумели удержать в руках поводья понесшего коня… Тамер, разбитый и сломленный, затих надолго и еще лет десять не соберется даже вытанцовывать обычные свои па в Междуречье. Вести от соседей доносятся такие, что впору умереть от хохота, или хотя бы заподозрить в том враждебные происки: не иначе, тамерцы стремятся уморить весь королевский совет, который захлебнется вином, чаем или новомодным кофе, читая донесения из Веркема. У них даже действия покойного маршала Мерреса уже не распоследняя позорнейшая дурь, а хитрый стратегический ход, призванный заманить армию Тамера поглубже на земли Собраны. А что ценой жизней половины армии Собраны — так им самим не привыкать к подобному, вот и посчитали, что собранцы решили отступить от обыкновения. Молодцы, мудрые дальновидные политики окружают кесаря тамерского, нечего сказать!
Все хорошо и в сердце страны, и на ее границах — вот же причина огорчения для регента при четырнадцатилетнем короле… а только ветреная ночь тревожит, пялится в спину и зовет выйти наружу, в одиночку, только со шпагой. Переехать по мосту через Сойю, зайти в самый непотребный кабак — то ли залить глаза так, чтобы кошки покраснели, то ли искать глупой, случайной, не по своей вине драки. Обойти опрометчивую клятву, дезертировать, оставив пост и брата; не быть опасностью, ежедневной, ежечасной. Не быть. Останутся трое — но герцог Гоэллон уедет поутру, значит, только двое. Элграс и хороший юноша Алессандр, к счастью, не собирающийся являться ко двору; его — да хоть в ссылку в родовые владения отправить можно; старший родич рассердится, конечно, но поймет… Если узнает. Если вернется. Он говорил так, словно отправился в последнюю из многих своих дальних дорог. Отчего-то вспоминался забытый им в прошлый раз плащ. Дурная примета, но герцог Гоэллон вернулся, обманув такую верную примету. Только тогда он не говорил так, словно прощался навсегда — напротив, казалось, что пройдет от силы пара седмиц, и въедет в столицу на своем строгом вороном жеребце; тогда все будет хорошо, легко, понятно. Случилось же иначе — не стало ни легче, ни понятнее, а отлучка затянулась надолго.
Не во дворец нужно было возвращаться, а оставаться с герцогом, ехать вместе с ним. Куда? Неведомо, но это неважно. Туда, где есть надежда на победу, на спасение — пусть не для себя, но для младших, для их потомков, для всего мира и Собраны. Надо было — да не поехал, бездумно подчинился, а теперь возвращаться? Не поздно ли? Или — уехать одному, куда глаза глядят… Куда-то в Кертору, где в степях поблизости от предгорий Невельяны скрыт проход в иной мир. Оттуда нельзя навредить, нельзя дотянуться оружием — но можно убить и бездействием; проклятье не обманешь.
Нельзя только одного: покончить с собой, а как было бы просто развязать узел, перестать быть ходячей смертью. Только брат знал, как поймать, как сковать руки и подчинить себе. Истинный король. Тревога подбиралась ближе. Погасла одна из пяти свечей, за ней вторая. Осталось лишь три, горевших неровно и с сухим резким треском. Огарки, корявые пеньки, истекающие горячим соком. Как быстро кончились свечи! Толстые, из лучшего воска, бело-золотые дворцовые свечи, которых хватало на целую ночь — но за окном еще темно, до рассвета не меньше двух часов, а ведь слуга зажег их, когда Фиор вернулся и сказал, что будет работать… Душно, душно и тошно, а на губах горький металлический привкус, но камин потушен, и, значит, только кажется, что воздух напитан неощутимым ядовитым газом. Душно — а должно бы быть свежо, и дуть в спину, потому что портьеры не задернуты, и толстый лазурный бархат не становится на пути у сквозняков, просачивающихся сквозь щели в одинарной летней раме.
Шаги за спиной — между окном, выходящим в сад и столом, где всего-то три шага можно сделать, но их десяток, другой… дробный топот, напоминающий бег птицы по паркету. И тишина. И дыхание над плечом. Обернуться? Чтобы увидеть лишь пустоту?
