— Остроумием не ко времени, — процедил Саннио, и Кадоль осекся. Эллонец коротко поклонился и вышел из столовой. Половинка фаршированного яйца бегала по тарелке, юноша шпынял ее вилкой до тех пор, пока она не перелетела через узорчатый край и не шмякнулась на скатерть. Тут пришлось ее подцепить и поспешно сунуть в рот, ибо свинства за столом Саннио не переваривал. Узнанная вчера тайна давила на плечи, и тяжесть ее казалась невыносимой. Говорить об этом с Фиором? Ему самому сейчас ничуть не лучше, и едва ли получатся взаимные утешения, скорее уж наоборот. Довериться кому-то постороннему? Можно ли? И кому? Священнику в соборе? Тот будет связан тайной исповеди, конечно, но что толку от слов чужого, в сущности, человека? Да и заранее можно угадать: в ответ услышишь проповедь о смирении и необходимости молиться и уповать на Сотворивших. Узнав о проклятии, юноша более не имел ни малейшего желания на них уповать; если бы не та цена, о которой говорил — и не раз — герцог, он бы присоединился к бывшему регенту и помог ему всеми силами. Что там «заветникам» нужно? Золотая кровь? Да с удовольствием! Пусть «добрые» боги, одним махом обрекшие толпу весьма сомнительно виновных людей на гибель, подавятся… И неважно, кто там в чьи уста проклятие вложил; эта тамерская жертва должна была умереть, когда решилась проклясть не только виновника, принца Эниала, но и всех прочих. Остальные ее не насиловали, и не помогали. Ладно, маршал Меррес тоже виноват. А Эллуа, отец которого был адъютантом при маршале? Он хоть что-то знал? Он по всем комнатам того дома должен был бегать, не приседая ни на минутку, чтобы предотвратить подлое преступление?! Если это, по мнению Сотворивших, справедливость — то герцог Скоринг в своем начинании прав. С такими богами… …а без чудес, как сказала госпожа Эйма, люди когда-то жили. Саннио задумчиво покосился на светлое чистое небо. Нет, молнией его убивать никто не собирался. То ли до ушей богов размышления не дошли, то ли они не сочли нужным тратить молнию на того, кто так или иначе обречен ими на смерть. Наверняка решили, что много чести. Дядя собирался что-то с этим сделать. Такое, что положит конец череде злых смертей и снимет проклятие. Жениться разрешил, да еще и раньше времени. Значит, считает, что победит. А как? Ни единого намека, ни единой зацепки не осталось, и не догадаешься – наверное, дядя того и хотел, но от этого не легче. Немного легче от того, что он никому не запретил рассказывать о проклятии, а именно этим Саннио и собирался заняться в ближайшее время. Сам не знал — зачем; ему даже казалось, что подло по отношению к друзьям заставлять их разделить неподъемный груз. Однако ж, на молчание сил не находилось. С кем делиться, он понял, еще не закончив завтрак. Альдинг и Андреас. Эти двое поймут и не подведут. Может быть, помогут мудрым советом. Не разболтают, можно не сомневаться. Главное — хотя бы выслушают. Они и выслушали. Молча, внимательно, терпеливо — хотя любой другой уже с ума сошел от бесконечных запинок и отступлений: язык ворочался во рту, словно войлочный, слова все время путались, а смотреть на друзей не хотелось. Два кувшина вина на троих не придали ни гладкости рассказу, ни хоть малой толики веселья обстановке. За окном стремительно темнело, сидели, не зажигая свечей, и сгущавшиеся вечерние сумерки навевали совсем уж тошную, кромешную тоску. Альдинг сидел, обхватив руками колени и смотрел в тени перед собой, Андреас запустил руки в волосы и тоже о чем-то думал, потом поднялся. Сухая жесткая ладонь легла на плечо Саннио.
— Спасибо, что рассказал. Я очень ценю твое доверие.
— Спасибо, что выслушал, — откликнулся Саннио. — Я не хотел вас этим отягощать… но…
— Алессандр, прекратите немедленно! — юноша впервые услышал, как барон Литто повышает голос; внушительно оказалось. Вот кто пригодился бы при усмирении хлебного бунта. Прикрикнул бы пару раз, и любая толпа одумалась немедля… — Вы оказали этим мне лично огромную услугу, и я не хочу выслушивать извинения!
— Услугу?..
— Я должен рассказать, рассказать хоть кому-то, — литец прикрыл лицо ладонями, потом резко отнял их. — Вы давеча были свидетелем моего разговора с герцогом Гоэллоном. Мы говорили о снах и видениях.
— Я помню.
— Я сожалею об этом. Подобная сцена не могла не врезаться в память, — теперь уже Саннио захотелось рявкнуть на слишком церемонное и стеснительное северное наказание. — Тогда герцог Гоэллон назвал это даром. Он ошибся или проявил ко мне излишнюю снисходительность. Впрочем, наверняка это было ни тем и ни другим, а разумной предосторожностью. И еще раз Саннио испытал нестерпимое желание прикрикнуть на Альдинга, говорившего так, словно зачитывает королю доклад о состоянии казны. Вот кого нужно в королевский совет вводить, право слово. Мгновением позже до него дошло то, что, по уму, должно было прийти в голову едва ли не годом раньше, в день первого знакомства: за ледяной точностью фраз Литто прятал сильные чувства; и чем больше их было, тем строже он говорил.
