– Иногда мы слышим их – до нас доносится смех и пение. Хотя я никогда не видел их в таком веселом расположении. И нас никогда не приглашали присоединиться. Мы здесь внизу, они там вверху. Мне четко ясно: они хотят, чтобы так оно и оставалось.
Блажка фыркнула с горьким смирением. Полуорки. Вечные изгои.
Она взглянула на ногу Певчего.
– Похоже, они хотя бы сдержали обещание перенести Пролазину чуму на тебя.
– Это вообще другая штука, моя дорогая.
– Расскажи.
Было заметно, что он не хотел рассказывать, но, снова сделав глубокий вдох, старик подчинился и собрался с мыслями. Он старался тщательно подбирать слова.
– Я думал, получится полная херня, что бы они ни делали. И не думал, что это будет так долго. Эта долбаная хрень жива. Она… сопротивляется. Я боялся, она не оставит мальчишку. Когда она ушла… пришла боль… – Певчий покачал седой головой. – Неудивительно, что он с ума сошел.
Блажка и Овес переглянулись. Спрашивать, кого он имел в виду, не было нужды.
– Когда я проснулся, через несколько дней, то подумал: «Ну хотя бы паренек теперь здоров». Но это, конечно, было не так. Не совсем так. Но они продолжают попытки, Рога. Приходят к нам время от времени, отводят в хижину, которую построили. А как Пролаза на них теперь смотрит… – Певчий засипел. – Эта пытка для нас всех, даже для эльфов. Эти их песни, их резкие движения, которые вы бы, наверное, сочли за танцы, если бы увидели, – они приносят им боль. Но для мальчонки это, наверное… черт возьми, ему все мое почтение! Это самый крепкий полукровка, что я видел в жизни, а ведь ему и четырех еще нет, нахрен!
По морщинистому лицу старого трикрата стекали слезы, и он их не стыдился.
– Я не торопился, когда убивал того чертова чародея, который придумал это мерзкое дерьмо в тех шахтах. Я отрезал ему яйца, оттрахал в зад ножом, сделал все самое жестокое, что мог придумать на тот момент. Но этого и близко недостаточно. Будь он жив, здесь и сейчас, я не смог бы причинить ему достаточных мук, чтобы заставить его отплатить за то, что он породил и что теперь унаследовал Пролаза.
Овес отвернулся и зашагал прочь от хижины. Возможно, он пытался избавить Певчего от унижения, видя его скорбь. Или не хотел выставлять напоказ свою.
– Остался еще один чародей, которого нужно убить, – напомнила Блажка.
Певчий вытер лицо.
– От Шакала есть новости?
Блажка покачала головой.
Певчий затих.
– В чем дело? – настойчиво спросила Блажка.
– Возможно, прежде чем все это закончится, мы захотим, чтобы он был жив, – проговорил старый полукровка серьезно. – Штукарь, я имею в виду.
На этих словах вернулся Овес.
– О чем это ты, нахрен?
– Об этом, – ответил Певчий, указывая на свою поврежденную ногу. – Эльфы никак не могут совладать с болезнью. Все равно что пытаться оседлать дикого варвара, которого обрили и смазали жиром. Эта чума никак не хочет отступать. Несколько месяцев назад я был незрячим. Нога была здорова, но глаза закрывали гнойники. И горло тоже. Судя по голосу Берил, на меня было страшно смотреть. – Певчий хрипло усмехнулся. – Думал уже, будто вернул свою женщину спустя долгие годы, только чтобы стать таким больным и отвратительным, что она едва может выносить мой вид.
– Самобичевание плохо на тебя действует, Певчий, – сказала Блажка.
– И мама у меня не такая слабачка. – Овес хмыкнул.
– Вы правы. Вы оба. Так что я буду придерживаться незыблемых истин. Чума вечно что-то выкидывает, и никто не знает, что будет в следующий раз, когда они к нам придут. Что она сделает. Я уже не молод. Это не самобичевание – чистый факт. А Пролаза? Он слишком мал. Ни один из нас не может выдерживать это достаточно долго. Остроухие дают нам перерывы, чтобы мы оставались в здравом уме и, наверное, чтобы они сами тоже. Но это утомительная борьба, и чума в ней побеждает.
– Рога справятся, – заверила Блажка, чуть не поморщившись от своих пустых слов.
– Я знавал одного кочевника, который мог завязать узел так, что только он и мог его развязать – такой он был мудреный, – проговорил Певчий, устало выдохнув. – А этот Штукарь? Он проделал такую же штуку. Месть – это хорошо, моя дорогая. Но если мы хотим избавить мальчика от его страшного оружия, то нам лучше начинать рвать волосы на лобке в молитвах о том, чтобы Шакко привел тюрбана живым.
Блажка встала, позволив опрокинуться своему импровизированному табурету. Затем, ступая по ковру из щепок, отошла туда же, где до этого был Овес. Постояла там спиной к хижине, вглядываясь в деревья на отдаленных утесах, казавшихся не более чем черной стеной в угасающем свете.
– Уже год прошел, Печный. Нам давно пора смириться с мыслью, что он не вернется.
Тут голос подал Овес:
– Ты на него уже не рассчитываешь?
Блажка обернулась.
– Я не рассчитываю на планы, которые предполагают сидеть и ждать его. С тех пор, как он ушел, могло произойти очень многое… без толку обо всем этом думать.
Лицо Певчего очерствело, притом что во взгляде осталось сочувствие.
– Я хочу кое-что сказать. Это может показаться жестоким.
– Валяй.
