– Если ты имеешь в виду эти модные вещи, так сюда вбуханы деньги с двух бабушкиных квартир, проданных в Омске и в Челябинске. Родители, я тебе говорила, – из Сибири и с Урала. А научные труды мамочки и папы, как оказалось, стоят немного.
– А твои труды?
– Мы с тобой получаем одинаковую зарплату, сам знаешь, какие это копейки. Думаешь, не оскорбительно жить так, как мы живем?
Ашот ничего не ответил и закрыл за собой дверь.
Он вышел на улицу в ночь. Потеплело, моросил легкий дождь. В душе Ашота царили такое опустошение, такое разочарование, такое одиночество и такая тоска, что он решил не ехать на машине. К тому же он вспомнил, что машинально выложил ключи в прихожей на тумбочку в Татьяниной квартире.
"Сигануть бы вниз с какого-нибудь моста, – подумал он. – Но мама не переживет. Будет думать, что это оттого, что они все уехали, а я остался один. Нет, нельзя причинять матери горе. Я достаточно вырос, чтобы это понимать. Ничего не поделаешь. Пусть все остается как есть. Брат устроен, родители старые, мать сидит с внучкой, отец еще пытается подрабатывать… А я хочу остаться здесь. Мне не нравится в Америке, хотя там спокойнее, чище, красивее. Там еще более все чужое. Может, действительно, если жениться, завести свою семью, детей, разлука с теми, кто живет там, не будет так чувствоваться…"
Ашот, покачиваясь, шел по трамвайным рельсам вдоль путей. "Нагонит же какой-нибудь трамвай, поеду куда-нибудь", – думал он. Домой не хотелось, слишком холодной и неуютной казалась его съемная квартира. Ашот с удовольствием бы поехал к Аркадию, в семье Барашковых Оганесяна любили и всегда радушно принимали, но сейчас ехать к ним было неудобно. Он ведь отказался помочь Аркадию с собакой – и все из-за того, что вообразил, будто эта красивая сучка Татьяна сумела оценить его.
"Вот дура, – злился Ашот. – И вроде разбирается в медицине, а все-таки невозможная дура! Заморочила себе голову каким-то мужем-миллионером, как будто не понимает, что за все на свете приходится платить. А за что тогда плачу я? – подумал он. – За то, что провел счастливое детство в дружной семье, в уютном доме с большим садом, где летом абрикосы падали градом на крышу сарая, на которой я лежал с книжкой?"
Он еще молод. А каково было родителям перебираться из родных краев в страну, язык которой они даже не в силах освоить? Нет, он должен выбиться в люди, найти свою нишу в науке, которую он любит и которой только и хочет заниматься, и одновременно с этим построить свой дом, завести свою семью.
Вдруг из-за угла показался трамвай. Пустой, с приглушенными огнями, он, по-видимому, направлялся в парк.
"Не остановится", – подумал Ашот, но на всякий случай взмахнул рукой. Трамвай остановился.
– Ты что, сумасшедший? По рельсам ночью ходить! – звонким голосом крикнула, высунувшись в окно, девчонка-вагоновожатая.
– Куда идет трамвай? – спросил Ашот.
– На ВДНХ, – сказала девчонка уже спокойнее, увидев, что незнакомец, кажется, нормальный. Только он ей кого-то ужасно напоминал. В кепке, в клетчатом шарфе… Может, просто живет где-то поблизости?
– Подвези меня, – попросил незнакомец. – Только у меня мелочи нет.
– Плати крупными и садись! – засмеялась девчонка, посмотрела в зеркальце, направленное в салон, и ахнула. Незнакомец залез в трамвай, снял кепку и уселся на переднее сиденье, скрестив на груди руки. Вылитый Александр Сергеевич Пушкин из школьного учебника! Просто привидение какое-то!
– Эй! – осторожно позвала она. – А тебе куда?
Ашот задумался и рассеянно глянул на нее. "На ВДНХ, значит, по дороге в больницу, – решил он. – Что ж, помогу Валерию Павловичу, все равно с утра мне его сменять".
Он громко сказал:
– Подвези-ка ты меня на работу! – И назвал остановку.
– Фу! – выдохнула она. – Это в больницу, что ли?
– Да, в больницу.
– Привидится же такое! – Вагоновожатая опять засмеялась, теперь уже над своей ошибкой, включила в салоне свет и тронула трамвай с места.
А на Ольховке, по-осеннему уже пустой и голой, в двух окнах небольшого старого дома все еще горел свет.
Татьяна, обессиленная, пустая, усталая, лежала на смятой простыне без сна и ненавидящими глазами разглядывала потолок.
"Ну и черт с ним, ушел так ушел! Хорош день рождения! Хоть бы все провалились в тартарары!"
Она дрожала от гнева, от злости. Ей хотелось что-нибудь разбить, на кого-нибудь заорать, наконец, стукнуться головой об стенку. Ее перепоняли опустошение и ярость.
Таня встала, прошла в ванную, включила горячий душ. Не обращая внимания на брызги (она терпеть не могла клеенку, противно прилипающую к телу, но защищавшую от брызг пол в ее крошечной ванной), встала под горячие струи. Вода, жалея ее, ласково омывала ее голову, плечи и грудь, стекала ручейками вниз по животу, по ногам, ласкала, успокаивала, убаюкивала. Танины глаза вскоре стали сами собой закрываться. Она вылезла из ванны, накинула толстый махровый халат, прямо в нем залезла под одеяло, угнездилась и закрылась с головой.
"Не пойду завтра на работу! – решила она. – Отосплюсь, позавтракаю со вкусом и пойду гулять по Москве. Пусть потом хоть зарежут!"
