- Вот пристала! Ну, красивая. Чего пристала?
Галинка смеялась, победительницей смотрела на его нахмуренное лицо.
- Кресало есть? - грубовато спросил Соболь, чтобы не показать неловкости.
- У нас спички.
- Вот те на! - уставился, как баран на новые ворота. - Не знаете, где добыть кресало?
- А спички хуже?
- С луны свалились. Спичка - самая ненадежная штука. Раз и нету ее. Я вам сделаю мировецкое кресало, залюбуетесь.
- Не надо, Юра, я не умею кресалом.
- А Фока на что? Он, старый гусь, все может.
Уверенно, с одной спички, запалил он пучок лучины, дал огню взяться и, отворив дверцу, положил к себе пламенем, чтобы лучше разгоралось при тяге. Подкладывал щепу, сухие поленья, сидя на корточках, щурился на веселый огонь.
- А я тебя видел, Галь, когда ты проходила мимо общежития.
- Больше нигде?
- Кажись, нет...
- Ну и глупо, - обиделась Галинка. - Сам чуть не подрался из-за меня. Везде лезешь драться. Я сразу тебя узнала, хотя разрисованный.
Соболь повернулся к ней: вглядеться пристальней. Поднялся с корточек.
- Так это ты? Та самая?
- А то кто?
- То-то я смотрю... - Он почувствовал, что лицо его горит. Он вспомнил, как загадал на нее, красивейшую из девушек, и она, ничего не подозревая, остановилась возле него близко, и он немедленно заставил себя подойти к ней. Пригласил на танец. Танцевали, но у них ничего не получилось, и он уже больше не приглашал. Боялся смотреть на нее даже издали. Тем не менее, один тип, не кто иной, как Курилович-младший, директорский сынок, плясун в нарядной форме ансамблиста, проходя мимо, грубо толкнул его локтем, за что тут же получил сдачи. В той же монете. Они вышли в коридор, увлекли за собой человек двадцать ребят. Стычки, однако, не получилось. Курилович был не один, Соболь тоже в сопровождении. Разошлись мирно.
Глупо вышло, она же участница ансамбля, та самая. Он не ожидал, что встретит ее у Фоки.
- Пожалуйста, не оправдывайся. Все вы такие, мальчишки.
- Галь, а Галь, - сменил он нарочно пластинку. - Ты говорила, что в ансамбле состоять может каждый, кто хочет.
- Можешь и ты, а что?
- Мне-то ни к чему. А у нас есть Мыльный, его не берут в ансамбль.
- Он что, поет, играет на чем?
- Точно не скажу. Но он хочет в ансамбль, а его не берут.
- Ты в какой группе, Юра?
- В Девятнадцатой.
Галинка хитро поглядела на него:
- У вас мастер этот... Гамаюнов?
Будто надвинулась тяжелая, мрачная туча. Лицо его сделалось сумрачным.
- Откуда тебе известно про Гамаюнова?
- Дядя рассказывал. Он не хвалит его. У дяди какое-то чутье на хороших и на плохих.
Вступиться за Гамаюнова у Юрки не поворачивался язык. Невнятно пробормотал, что человек, мол, как человек, особо никому не мешает.
- Вот, пожалуйста, Галина Фоковна, - неудачно сострил, - горит плита, горит, елки-палки.
- Можешь звать меня Галиной Александровной, если хочешь.
От нарочито вежливого ее тона Юрка повеселел.
- Мала еще, Галка. Ты в каком классе учишься?
- В девятом, а что?
Наклоняясь к дверце плиты, он сопел и разглядывал огонь.
- Я бы сейчас тоже в девятом учился. Но я буду рабочим. Мы и сейчас ничего вкалываем. С непривычки тяжело было. Руки болели, спина. Когда проходили рубку металла - били себе по рукам, у всех ссадины были. Теперь мы не промахнемся. Лунин так же, говорят, начинал, теперь вся страна его знает. Слышала, поди, машинист, на всю страну знаменитый? Он паровоз не заводит в депо от капитального до капитального ремонта. И уголь экономит: подъемы с разгону берет. На нашей станции работает.
- Да слышала, слышала. А вы что, с ним соревнуетесь?
- Сказала! Вот сказала... - Соболь не замечал, что Галинка беззвучно смеялась. Принимал ее наивность за чистую монету. - Кругом человеку почет и уваженье, а если он был такой же, как мы... Дак как это получается? Сходить бы к нему, ну, всей группой. Поговорить.
- Есть когда ему с вами разговаривать.
Соболь молчал. Он же так, он только спрашивает. Нет, а все же почему бы ему не поговорить с пацанами? Нет, Галка, плохо ты знаешь пацанов, ты думаешь, у них ничего хорошего не написано на роду? Ошибаешься, Галка. Будет он говорить...
- А я поступлю в институт. Буду учительницей иностранного языка.
Он помолчал еще некоторое время. Спросил:
- Немецкого, что ли?
- Угу.
- Ну, и... - он чуть не сказал: дура.
- Не один немецкий. Еще изучу английский или французский. Разве плохо учительницей иностранного, хоть и немецкого? Это же язык Гете, Гейне, язык Карла Маркса.
- Не расписывай, Галка, знаем. Сейчас на нем Гитлер приказы пишет, а Геббельс хвастает на весь мир.
Она внимательно смотрела на него, и ему казалось, что она думает о чем-то своем.
- Интересно, где твой отец?
- Где же ему быть? Воюет.
- А мать?
- Я ее не помню, Юра, - вздохнула Галинка.
Он тоже вздохнул. Живет с Фокой, никого у нее больше. Отец когда придет? Это никому не известно. И придет ли? Потому что война. А матери нет вовсе. Он стал рассказывать ей о своем брате, об отце.
