- Игоря немцы ранили, сейчас в госпитале. Мать плачет - письмо получила. Говорит, искалечили. А кто искалечил? Отец тоже где-то на западе. Мосты наводит. Кто их разрушил, мосты?.. Вот. А ты: Гете, Гейне. Рассказываешь. Мы политику изучаем, Галка. Мы не только вкалываем.
- Скорей бы война окончилась, - опять Галинка вздохнула.
Он обвел глазами вокруг. На табурете лежала раскрытая книга.
- Ты к урокам готовишься, Галка, а я раскаркался.
- Сегодня мне все равно некогда: у нас сегодня концерт в госпитале. Ну, объяснюсь как-нибудь. Нас ведь ждут сегодня.
Юрка молчал, пораженный ее сообщением.
- Это я понимаю. Не то, что мы. Все сидим на каких-то болванках, а зачем они, болванки, - должно быть, самому Гамаюнову не известно.
- Может, для фронта?
- Теперь гадай, для фронта она или нет. Если бы снаряды делать, пушки... - Соболь осекся. Сообразил, что хватил лишку: какие им еще пушки, снаряды.
Картошка шипела, дымилась, выговаривала, как живая. По кухонке распространился соблазнительный запах. Юрка Соболь потянулся. Небрежно будто бы. Принудил себя встать. Тихо ушел в горницу, к Фоке, чтобы Галинка не обнаружила, как воспаленно блестят его голодные глаза...
Когда-то здесь был ресторан или кафе. На высоких светлых окнах висели тяжелые портьеры с таинственными складками. Раздвигаясь в стороны, портьеры словно приоткрывали киноэкран: возникал оживленный перекресток улиц. И теперь тот же открывается перекресток, только без всяких портьер. Чистая метлахская плитка тогда встречала посетителя свежим блеском. Паркетный пол в салоне был словно отполирован. Тяжелые люстры и резные колонны в зале все еще придают солидность заведению. Воображение легко уходит в прошлое. Какие блюда здесь подавались на первое, на второе, на третье! Какие вкусные запахи витали над столами! Симпатичные официантки порхали, конечно, в белых передничках. «Простите», «извините», «пожалуйста», - говорили они, блестя маникюром и белыми зубами.
Обо всем об атом можно помечтать, потому что теперь не то старое время, когда висит дорогие портьеры. Теперь по-другому. Столы придвинутые друг к дружке, образуют длинные ряды. Группа занимает ряд, другой ряд занимает другая группа. Так удобней официантке считать: поднос ставит она на первый стол. «Анин стол». Дальше, прокатанные из листового железа, тарелки передвигаются «своим ходом». Гардеробная в столовой превращена не то в склад, не то в чулан. Оттуда, из темноты, по временам доносится звон ведер и лопат.
Девятнадцатая в верхней одежде - в желто-зеленых телогрейках, - положив локти на стол, дожидается очереди.
Ребята не любят напрасно терять время. Заняты кто чем. Маханьков экзаменует братву. Что с него взять, с рационализатора.
- Чем пахнет, угадайте? - кивает на окно выдачи.
- Жратвой, - в точку попал Стась Гончаров.
Камчатка не участвует в светской беседе. Возглавляемые Шаркуном, любителем незнакомых, овеянных романтикой песен, хлопцы режутся в очко. Без карт, конечно. С картами дурак сможет.
По команде игроки враз разжимают пальцы обеих рук. На меня. На тебя. Прикинут очки - и еще давай. Пока кто-нибудь не заявит об «очке» или о переборе. В других случаях счет ведется дотошный. В свое время так играл Суха Батор, вождь монгольского народа. Такое кино было. Девятнадцатая чутка ко всему новому. Расчет вели, правда, не палками, щелчками, но это уже мелочь.
Тем не менее, ожидать да догонять - нет худшего. Желудок - зануда, отсчитывает минуты, как по хронометру. Ни вперед, ни назад не дает голове ходу: живи мгновеньем, переживай до конца текущий момент, в ожидании обеда, как медведь, соси лапу.
Ожиданье для одного - потеря, для другого - находка. Но об этом не думалось. Никому не могло прийти в голову, что вынужденную эту остановку жизни Федька использует для выступления, не зря же он то с нежностью, то, наоборот, с откровенным презрением одного за другим разглядывает своих братьев по классу.
Самозванец между тем оживился, прокашлялся. Беседа у него бывает понятная. Втолковывает, хотя сиплым, простуженным, голосом.
- Что у вас в бане вышло без меня? Эй! Кончайте игру, Камчатка!
Ему, конечно, обо всем доложили, но поскольку выдался момент для политбеседы, Федьке захотелось подробностей. Чтобы из первых уст. Выкладывали подробности.
- Леха, ты где находился тогда, Леха?
- Дак чиво я один...
- Ну, а ты, Мыльный?
- А мне - больше всех надо?!
Тоскующими глазами Федька обвел ряды своих не очень надежных товарищей.
- Опозорили мне группу... Вас же теперь не будут ни в грош ставить.
...Брякнул. Сказал. Ну, что человек брякнул? Разве всех ни в грош можно? Можно Мыльного. Шведу. Маханькова с Толькой Саленным. Можно и Шаркуна, и Леху, и Стася, и Евдокимыча, и Юрку Соболя. Но чтобы всю Девятнадцатую... Шалишь, самозванная душа...
