Федька, однако, подошел к Мыльному, приложился напильником. Сцепления никакого. Еще раз - опять скользнуло. Без насечки, что ли, попал напильник?
Прикладывались к напильнику по очереди. Высказывали соображения. От нечего делать тянулись каждый к своему верстаку. Разворачивали тисы, оглядев, зажимали снова чугунные плитки. Когда исчерпывали ритуал, плевали на ладошки, вздыхали. Брались за болванки, которые обязательно надо было пилить!
Пакостно было у Девятнадцатой на душе. Мучили предположения. Человек не вынес смеха, факт. Выкинет номер - тоже факт. Но какой? Каждый прислушивался, не заскрипят ли директорские сапоги?
Среди тягостной тишины слышался, с пятого на десятое, гул Тимкиного рассказа:
- Обсуждали, говорят, в комитете... из комсомольцев отряды... малокалиберки выдать... Патрулировать не сами пути, подходы, где стоят... В общем, спецгрузы. Вот.
Ну, к чему же, к чему он об этом рассказывает? Ну, выбрал человек время. Без того пакость одна на душе, а тут вовсе теперь переживай: живут, мол, другие, как люди. Отряды. Комсомольцы. Эх...
Заявился Гамаюнов с Петром Леонтьевичем, со старшим мастером.
Не старый, молодой еще Петр Леонтьевич, но содержат его на особом учете. Из-за «золотых» рук на фронт не пускают. Парторг он в жеушке с начала войны. Девятнадцатая познакомилась с ним осенью, когда в совхозе картошку убирали. За обедом тогда пропала ложка. Поварихи обыскали Тольку Сажина - из кармана худых, еще собственных штанов извлекли вдвое согнутую алюминиевую казенную ложку. Длинноногий и тощий Петр Леонтьевич прилетел на поляну, где в паре со своим неразлучным товарищем, Маханьковым, виновник переживал неудачу.
- Ты? Это ты украл?
Сажин хмуро кивнул.
- Училище ты, черт, опозорил! Не умеешь, а воруешь, черт! - горячился Петр Леонтьевич.
Нерасчесанная Толькина голова покачивалась вправо и влево.
- Скажи, на что тебе сдалась ложка?
- Суп хлебать, - доложил Сажин, методично, туда-сюда поматывая кудлатой головой, как метелкой.
Старшой молча оглядывал Тольку Сажина, остывал понемногу.
- Куда свою девал?
- Посеял, - опять метелка работала.
- Дак спросил бы... - совсем уже смягчился Петр Леонтьевич. И вытащил из-за голенища и отдал Сажину свою ложку.
С тех пор его как-то редко видели. Больше пропадал в цехе или в депо, где практиковались выпускные группы.
Сейчас прилетел вместе с Гамаюновым. Скомандовал:
- Постройтесь!
Хотя строились чуть не бегом, он все же не стал дожидаться, когда займут места.
- Кто смеялся во время работы? А ну, подымай руку.
Переминались с одной ноги на другую. Начали подымать. Ну, ничего, все подняли. Даже Мыльный.
- Ну, ладно, ну, хорошо, а над чем смеялись? - допытывался старший мастер. - Что смешного-то?
Пацаны разводили руками: шут, мол знает.
- Интеллигенция! - кукарекнул Стась петухом. Тут словно и не бывало никаких страхов. Прокатился по шеренгам железный хохот.
- Пожалуйста, - нашелся Гамаюнов. - Идиотски хохочут над словом.
- Интеллигенция - доброе слово, - поддержал старшой. - Инженер, агроном, учитель. А выйдет который из своих, из рабочих, - и подавно гордость. Возьмите Лунина!
- Знаем! «ФД - двадцать один три тыщи!» - голосили пацаны вразнобой.
- Вот, даже паровоз видели. А знаете, о чем Лунин мечтает? Война окончится, сяду, говорит, за парту, в институт поступлю.
- Дак это же Лунин!..
- Ну, кто говорит... - переминалась группа в смущении.
- Смеетесь-то, как я понял, над... в общем над человеком, который не по душе. При чем же тут интеллигенция? Оскорбляете звание, черти.
Ругался, а глаза блестели весело.
- Для чего я собрал вас? Вот он, мастер... - через плечо показал на Гамаюнова большим пальцем, назвал по имени-отчеству - сила! - он расстроился, рассердился на нас. Предупредил, что больше не будет с вами работать. Бросит. Только что сообщил мне это печальное известие.
В мастерской опять воцарилась блаженная тишина. Слышно было, как за стеной пацаны из Восемнадцатой группы ширкают напильниками. Прилежные. Они, конечно, понятия не имеют, что значит освободиться от Гамаюнова.
Петр Леонтьевич с интересом оглянулся на постное лицо Гамаюнова. Оно вытянулось, отреклось от всего земного и суетного. Будто ему одному на свете доступно непостижимое. Молчанье затягивалось. Старшой молча оглядывал ребят одного за другим. Знакомился с Девятнадцатой.
- Вопрос можно? - ожил вдруг Юрка Соболь. - Почему нам не дают заказов для фронта?
- Как не дают? - удивился Петр Леонтьевич.
- Каждый день одна и та же болванка! - сыпала Девятнадцатая.
Старшой подошел к верстаку, вывернул изделие из тисов, повертел в руках.
- Значит, не дают? А это вам не фронтовой заказ?
Пацаны затаились настороженно.
- Во-первых, это не болванка, ребята, это проверочная плита для шабрения. Без этой штуки никакого станка не отремонтируешь. Новых, знаете, пока не предвидится. Может, мы без станков обойдемся? Без токарных, фрезерных, строгальных? Без танков? Без орудий? Может, немцев кулаком хряснем?
Заметил он: тридцать пар глаз держат его на прицеле. Было дело, и сам обивал пороги райкома, на фронт просился. Подправили. «Училище - вот твой фронт. Учи, знай».
