– Страсть, любовь, - с тенью грусти отрешенно произносит Мансур. - Должно быть, не каждый достоин этих чувств, – сглатывает так тяжело, что видно, как адамово яблоко над тонким галстуком движется вниз, а затем вверх по горлу. – Максим достоин. Теперь с уверенностью могу сказать, что я спокоен за сына. Только вот цена оказалось огромной. Мансур тянется к груди и почти незаметно трет в районе сердца. Впервые ощущаю что-то похожее на страх за этого человека. Иногда, просыпаясь ночами, я видела стоящего у окна Максима. Несмотря на сложные отношения с отцом, я знаю, как он ему дорог, а по-другому и не может быть. Болезни сердца коварны. Взять ту же сердечную недостаточность мамы, которую сумели вовремя перевести в ремиссию только благодаря Максиму.
– А насчет этого, - Мансур бросает взгляд на мою ногу. У рта появляется скорбная глубокая морщина, - скажу тебе тоже самое, что когда-то сказал своему сыну: иногда стоит потерять что-то очень ценное, чтобы посмотреть на мир другими глазами. Жёсткая перезагрузка позволяет осознать, что когда перед нами закрывается одна дверь, значит обязательно где-то открываются еще несколько. Так уж создан наш мир.
Опускаю голову. От одной мысли, что придется искать себя в чем-то другом, а не в балете, становится тошно.
Мансур отводит взгляд, будто ему сложно на меня смотреть. Успеваю заметить, как у Садулаева-старшего ходят ходуном желваки на острых скулах, прежде чем мужчина направляется к двери. Оборачивается перед тем, как повернуть ручку.
– Прощения просить бессмысленно? – смотрит из-под бровей.
Вижу, как тяжело Садулаеву ЭТО дается. Скрепя сердце, вздохнув отвечаю:
– Это всегда имеет смысл.
Кивает ничего не говоря.
Мне и не нужно. За него все сказали его глаза.
– А можно мне… - неужели в голосе этого непробиваемого мужчины слышатся отголоски надежды и смирения?
Мне совсем не нужно гадать, о чем, а точнее, о ком говорит старший Садулаев. Передо мной появляется образ синеглазой малышки, тянущей вверх ручки, и губы будто сами шевелятся в ответ:
– Можно.
Одно слово, а будто гора с плеч.
– Спасибо… дочка.
Легкий скрип двери. Из глаз брызжут слезы. Сама не понимаю этого калейдоскопа эмоций.
Одно знаю точно: среди этих чувств есть одно, самое сильное - облегчение. Сжимаю с силой кулаки так, что обручальное кольцо врезается в кожу ладони.
В нашем полном сомнений мире нужно уметь верить. В мире полном зла нужно уметь прощать…
Три года спустя
— Настя, держи спину, - прячу улыбку, которая так и норовит изогнуть губы, когда пятилетняя малышка, сопя, проводит ладонью под небольшим вздернутым носом, так похожим на пуговку.
Какие же они ещё крохи! А как стараются! С гордостью окидываю взглядом своих прилежных учениц, трудящихся у станка. Все умнички, все талантливы, но я точно знаю, что из пятнадцати человек останется максимум трое. Балет жесток и не щадит никого. Только самые стойкие и способные продолжат этот нелёгкий путь.
— Ангелина Алексеевна, посмотрите, правильно? – спрашивает рыженькая девчушка с поразительной гибкостью садясь на поперечный шпагат.
Вот она – несомненно будущая звёздочка балета.
— Отлично, Стася! – хвалю более эмоционально, чем положено.
Да, дисциплина в этом виде профессии обязательна, но что зазорного в том, чтобы порадоваться и оценить успех своей подопечной?
Станислава Кузнецова смотрит на меня такими обожающими глазами, что где-то внутри ощущаю то самое чувство… Чувство, что я наконец-то нашла себя! Обрела ТОТ самый путь, с которого сбилась около трёх лет назад. Именно в эту секунду, именно сейчас я поняла, насколько все верно.
«Жёсткая перезагрузка позволяет осознать, что когда перед нами закрывается одна дверь, значит, обязательно где-то открываются еще несколько. Так уж создан наш мир».
И вот, я - тренер. Я не утонула в жалости к себе! Стала сильнее и осанку держу теперь не только на фотографиях, но и здесь, в собственном танцевальном зале.
— Мама! Мамочка!!!
Прежде, чем обернуться, быстро смахиваются набежавшие на глаза слёзы счастья.
Первое, что вижу – это счастливую мордашку Евы. Дочка бежит ко мне, широко раскинув ручки. Синие глаза, обрамлённые длиннющими ресницами, сияют такой радостью, что на миг перехватывает дыхание. Черные кудряшки прибраны в аккуратный невысокий хвостик. Максим постарался. Я отправляла Еву на прогулку с косичкой-колоском. Мои ноги чуть выше колен оказываются в плену подпрыгивающей от нетерпения дочки.
– Маамааа, - тянет Ева, запрокидывая темноволосую голову. Почти захлебываясь восторгом, малышка рассказывает, как весело провела время в ближайший час. – Мы кормили уточек на пруду хлебом! Папочка купил оо-очень много хлеба, потому что уточки были голодные.
Приподнимаю бровь, обращая наконец взгляд на мужа.
Максим стоит, широко улыбаясь. Руки сложены на мощной груди.
– Уточки съели много-много хлеба, - продолжает в подробностях рассказывать о своем досуге Ева. - Я спросила у папы: они теперь станут толстые? И папа сказал, что да. Такие, что из них можно будет сделать отличное фуагра!
