(166) Другое обвинение в отравлении заключается в следующем: на свадьбе присутствующего здесь молодого Оппианика, на которой, по обычаю жителей Ларина, пировало множество людей, якобы по наущению Клуенция, для Оппианика был приготовлен яд; но, как говорят, когда яд поднесли ему в вине с медом, его друг, некий Бальбуций, перехватил кубок, осушил его и тотчас же умер. Если бы я стал обсуждать это так тщательно, как будто мне надо было бы опровергнуть обвинение, я подробно рассмотрел бы то, чего я теперь касаюсь в своей речи лишь вкратце. (167) Какой проступок когда-либо совершил Габит, который бы позволил считать его способным на подобное преступление? Почему бы Габиту до такой степени бояться Оппианика, когда тот, при слушании этого дела, ни слова не сумел произнести против него? Между тем в обвинителях Клуенция, пока его мать жива, недостатка не было. В этом вы сейчас убедитесь. Или именно для того, чтобы опасность, угрожающая ему при разборе данного дела, не уменьшилась, к нему и прибавили еще новое обвинение? К чему было приурочивать попытку отравления именно ко дню свадьбы, к такому многолюдному сборищу? Кто поднес яд? Откуда его взяли? Почему был перехвачен кубок? Отчего напиток не был предложен снова? Можно было бы сказать многое, но я не хочу создавать впечатление, что я, ничего не говоря, хотел поговорить во что бы то ни стало; ведь факты говорят сами за себя. (168) Я отрицаю, что тот юноша, который, по вашим словам, умер, осушив кубок, умер именно в тот день. Это страшная и бесстыдная ложь! Ознакомьтесь с остальными фактами. Я заявляю, что молодой Бальбуций, явившись тогда к столу уже нездоровым и, как это обычно в его возрасте, проявив неумеренность, проболел несколько дней и умер. Кто может это засвидетельствовать? Тот же, кто об этом скорбит: его отец; повторяю, отец этого юноши; ведь если бы у него было хотя бы малейшее подозрение, то его скорбь заставила бы его выступить здесь свидетелем против Авла Клуенция; между тем он своими показаниями его обеляет. Огласи его показания. А ты, отец, если тебе не трудно, приподнимись на короткое время. Перенеси скорбь, какую у тебя вызывает этот необходимый рассказ, на котором я не стану задерживаться, так как ты исполнил свой долг честнейшего мужа, не допустив, чтобы твоя скорбь принесла несчастье невинному человеку и навлекла на него ложное обвинение.
(LXI, 169) Теперь мне остается рассмотреть лишь одно обвинение в этом роде, судьи! Благодаря этому вы сможете убедиться в справедливости моих слов, сказанных мной в начале моей речи: все несчастья, изведанные Авлом Клуенцием за эти последние годы, все тревоги и затруднения, испытываемые им в настоящее время, все это — дело рук его матери. Оппианик, говорите вы, умер от яда, данного ему в хлебе его другом, неким Марком Аселлием, причем это будто бы было сделано по наущению Габита. Прежде всего я спрошу: по какой же причине Габит хотел убить Оппианика? Между ними была вражда; это я признаю. Но ведь люди желают смерти своим недругам либо из страха перед ними, либо из ненависти к ним. (170) Чего же боялся Габит до такой степени, что попытался совершить такое преступление? Кому был страшен Оппианик, уже понесший кару за свои злодеяния и исключенный из числа граждан? Чего мог опасаться Габит? Что он подвергнется нападкам этого погибшего человека, что его обвинит тот, кто уже осужден, или что изгнанник выступит свидетелем против него? Или же Габит, ненавидя своего недруга и не желая, чтобы он наслаждался жизнью, был столь неразумен, что считал подлинной жизнью ту жизнь, какую Оппианик тогда влачил, — жизнь осужденного, изгнанного, всеми покинутого человека, которого за его подлость, никто не пускал под свой кров, не удостаивал ни встречи, ни разговора, ни взгляда? И такая жизнь вызывала ненависть у Габита? (171) Если он ненавидел Оппианика непримиримо и глубоко, то разве он не должен был желать ему прожить как можно дольше? Если бы Оппианик обладал хотя бы каплей мужества, он сам покончил бы с собой, как делали многие храбрые мужи, находясь в столь горестном положении. Но как же мог недруг предложить ему то, чего он сам должен был для себя желать? В самом деле, что дурного принесла ему смерть? Если только мы не поддадимся на нелепые россказни и не поверим, что он у подземных богов испытал мучения, уготованные нечестивцам, и встретил там еще большее число врагов, чем оставил здесь, что Кары[676] его тещи, его жен, его брата и его детей ввергли его туда, где пребывают злодеи. Если же все это — вымысел (а так думают все), то что же, кроме страданий, смерть могла у него отнять?
