(I, 1) Среди многочисленных правил, понтифики[1333], по воле богов установленных и введенных нашими предками, наиболее прославлен их завет, требующий, чтобы одни и те же лица руководили как служением бессмертным богам, так и важнейшими государственными делами, дабы виднейшие и прославленные граждане, хорошо управляя государством, оберегали религию, а требования религии мудро истолковывая, оберегали благополучие государства. И если ведению и власти жрецов римского народа когда-либо подлежало важное дело, то дело, о котором идет речь сейчас, конечно, столь значительно, что все достоинство государства, благополучие всех граждан, их жизнь, свобода, алтари, очаги, боги-пенаты[1334], движимое и недвижимое имущество оказываются ныне порученными и доверенными вашей мудрости, покровительству и власти. (2) Вам сегодня предстоит решить, что вы предпочитаете на будущее: лишить ли безумных и безнравственных должностных лиц защиты со стороны бесчестных и преступных граждан или же, напротив, даже страх перед бессмертными богами сделать оружием в их руках? Ибо, если этот разрушитель и поджигатель государства[1335] при помощи божественных установлений защитит свой пагубный и роковой трибунат, оборонить который с помощью человеческой справедливости он не может, то нам придется искать других священнодействий, других служителей бессмертных богов, других истолкователей правил религии. Но если благодаря вашему авторитету и мудрости, понтифики, будет вырвано с корнем все то, что из-за бешенства бесчестных и из-за робости честных людей произошло в государстве, одними захваченном, другими покинутом, третьими проданном, то у нас будет основание прославлять справедливо и по заслугам мудрость предков, избиравших для жречества самых выдающихся мужей.
(3) Но этот безумец решил, что если он осудит те предложения по государственным делам, какие я в течение последних дней внес в сенат, то вы в какой-то мере прикло́ните ухо к его речам; поэтому я отступлю от своего обычного порядка; отвечу не на речь, к которой этот помешанный не способен, а на его брань, в которой он понаторел как по своей нестерпимой наглости, так и ввиду продолжительной безнаказанности.
(II) Прежде всего я спрашиваю тебя, полоумного и неистового человека: уж не пала ли на твою голову какая-то кара за твои преступления и гнусности[1336], раз ты думаешь, что присутствующие здесь такие мужи, оберегающие достоинство государства не только своими советами, но уже и самим обликом своим, раздражены против меня за то, что я, внося свое предложение, связал благополучие граждан с предоставлением почетной должности Гнею Помпею[1337], и что в настоящее время их мнение насчет важнейших вопросов религии не то, какое у них было в мое отсутствие? (4) «Тогда, — говорит Клодий, — ты взял верх в глазах понтификов, но теперь, коль скоро ты перешел на сторону народа[1338], ты неизбежно должен проиграть»[1339]. Действительно ли это так? То, что является самым большим недостатком неискушенной толпы, — колебания, непостоянство, склонность к частой смене мнений, напоминающей перемены погоды, — ты готов приписать этим вот людям, которых от непоследовательности ограждает их достоинство, от произвольных решений — строгие и определенные правила религии, давность примеров, значение записей и памятников? «Ты ли, — спрашивает он, — тот, без кого не мог обойтись сенат, кого оплакали честные люди, по ком тосковало государство; тот, с чьим восстановлением в правах мы считали восстановленным авторитет сената, который ты, тотчас же по своем прибытии, предал?» Я еще ничего не говорю о своем предложении; отвечу сначала на твои бесстыдные слова.
