(VI, 14) Итак, основание принять новое решение было. Судите теперь, следовало ли мне принимать в этом деле особое участие? Чье имя было на устах у твоего знаменитого Сергия, у Лоллия, у других негодяев, когда они бросали камни? Кто должен был, по их словам, заботиться о доставке хлеба? Не я ли? А разве эти шайки, собиравшиеся по ночам, подстрекаемые тобой самим, не требовали хлеба от меня? Словно именно я ведал продовольственным делом, или держал у себя какое-то количество припрятанного хлеба, или вообще имел какое-нибудь значение в этом деле, заведовал им или обладал какими-то полномочиями! Но человек, жаждавший резни, сообщил своим наймитам мое имя, бросил его неискушенным людям. После того как собравшийся в полном составе сенат, при несогласии этого вот одного человека, принял в храме Юпитера Всеблагого Величайшего постановление о возвращении мне моего высокого положения, внезапно, в тот же самый день, необычайную дороговизну сменила неожиданная дешевизна. (15) Кое-кто говорил (таково и мое мнение), что бессмертные боги изъявлением своей воли одобрили мое возвращение. Но некоторые объясняли это другими соображениями и догадками: так как с моим возвращением, казалось, была связана надежда на спокойствие и согласие, а с моим отсутствием — постоянная боязнь мятежа, то цены на хлеб, по их словам, изменились как будто с устранением угрозы войны. Так как после моего возвращения хлеба снова стало меньше, но, по утверждению честных мужей, после моего прибытия должна была наступить дешевизна, то именно от меня стали настойчиво требовать хлеба. (VII) Словом, мое имя не только называли, по твоему наущению, твои наймиты, но и после того, как они были отогнаны и рассеяны, меня, хотя в тот день я был нездоров, стал призывать в сенат весь римский народ, собравшийся тогда в Капитолии.
(16) Я пришел долгожданный; после того, как многие уже высказались, меня спросили о моем предложении; я внес предложение, самое спасительное для государства, единственно возможное для меня. От меня требовали изобилия хлеба, дешевизны продовольствия; мог ли я что-либо сделать или не мог, в расчет не принималось; честные люди настоятельно предъявляли мне требования, выдержать брань бесчестных я не мог. Я передал эту заботу более могущественному другу — не для того, чтобы взвалить это бремя на человека, оказавшего мне такую большую услугу (я скорее сам изнемог бы под таким бременем), но так как видел то, что видели все: Гнею Помпею, при его честности, мудрости, доблести, авторитете, наконец, удачливости, будет очень легко выполнить то, в чем мы за него поручимся. (17) И вот, независимо от того, бессмертные ли боги даровали римскому народу за мое возвращение награду, состоящую в том, что — после того, как с моим отъездом были связаны скудость продовольствия, голод, опустошение, резня, пожары, грабежи, безнаказанность злодеяний, изгнание, страх, раздоры, а с моим возвращением, вместе со мной, казалось, вернулись плодородие полей, обильный урожай, надежда на мир, душевное спокойствие, правосудие, законы, согласие в народе, авторитет сената, — или же я сам в ответ на такую большую милость римского народа должен был принять на себя, при своем приезде, какую-то ответственность и помогать своим советом, авторитетом, рвением, ручаюсь, обещаю, заверяю (не утверждаю ничего лишнего; только то, что достаточно для нынешнего положения, утверждаю я): по части снабжения хлебом государство в том угрожаемом положении, в какое его пытались поставить, не окажется. (VIII, 18) Итак, разве потому, что я выполнил этот долг, который лежал именно на мне, мое предложение осуждают? Никто не отрицает, что положение дошло до крайности, что грозила страшная опасность, — не только голода, но и резни, поджогов и опустошения — коль скоро к дороговизне присоединялось присутствие этого соглядатая, следившего за нашими общими несчастьями, всегда готового зажигать факелы своих злодеяний от пламени бед, постигающих государство.
