А если эта проскрипция составлена в таких выражениях, что она сама себя отменяет? Ведь она гласит: «Так как Марк Туллий внес в книги подложное постановление сената, …»[1404]. Итак, если он внес в книги подложное постановление сената, то рогация действительна; если не вносил, то нет. Не кажется ли тебе, что сенат признал достаточно ясно, что я не только не подменял решения сословия сенаторов, но даже был, с основания Рима, единственным человеком, строжайше повиновавшимся сенату? Вот сколькими способами я доказываю, что этот твой закон, как ты называешь его, законом не является! Далее, если даже ты по нескольким вопросам провел решение при единственном метателе жребия[1405], то неужели же ты все-таки думаешь, что того, чего в большинстве своих законов не добился Марк Друс, этот неподкупный муж, имея советчиками Марка Скавра и Луция Красса[1406], можешь добиться ты, человек, способный на всяческие злодеяния и гнусности, имея сторонниками Децимов и Клодиев? (51) Насчет меня ты провел решение, чтобы мне не предоставляли крова, а не решение, чтобы я уехал; ведь даже ты не мог сказать, что мне нельзя было находиться в Риме. (XX) В самом деле, что мог бы ты сказать? Что я осужден? Ни в коем случае. Что я изгнан? Каким же образом? Но не было написано даже, чтобы я удалился; говорилось о каре, которой подлежал тот, кто бы меня принял; этой карой все пренебрегли; об изгнании не говорилось нигде. Но пусть даже и говорилось. А надзор за общественными работами?[1407] А написание твоего имени?[1408] Не кажется ли тебе все это равносильным грабежу моего имущества? Не говорю уже о том, что, по Лициниеву закону, ты не мог забрать это заведывание[1409] себе. Как? А то, что ты сейчас защищаешь перед понтификами, — консекрация моего дома[1410], сооружение памятника в моем владении, дедикация статуи — все, совершенное тобой на основании одной жалкой рогации, так же ли нераздельно все это, как то, что ты провел насчет меня, назвав меня по имени? (52) Так же нераздельно, клянусь Геркулесом, как те постановления, которые ты же провел в одном законе, — чтобы царь Кипра, чьи предки всегда были союзниками и друзьями нашего народа, вместе со всем своим имуществом был передан глашатаю для продажи с аукциона, и чтобы в Византий были возвращены изгнанники. «На одного и того человека, — говорит Клодий, — я возложил два поручения». Что же? Если бы он поручил одному и тому же человеку потребовать в Азии кистофоры, затем поехать в Испанию — с тем, чтобы ему после отъезда из Рима можно было добиваться консульства и чтобы он, будучи избран, получил провинцию Сирию[1411], то разве это было бы одним и тем же делом, потому что ты упомянул здесь одного и того же человека? (53) Но если бы об этом спросили тогда римский народ, если бы ты не совершил всего этого с помощью рабов и разбойников, то разве не могло случиться, чтобы народ одобрил меры, касавшиеся кипрского царя, и не одобрил мер, касавшихся византийских изгнанников? Каково, скажи на милость, иное значение, иной смысл Цецилиева и Дидиева закона, как не стремление избавить народ, при наличии многих объединенных вопросов, от необходимости принять то, чего он не одобряет, или же отвергнуть то, что он одобряет?
