– Мы, вроде, поменялись ролями… впрочем, меня такие вещи не сильно волнуют. Во время учебы в колледже мы, студенты, часто менялись ролями с преподавателями, играли, как вы говорите, и психов, и психоаналитиков… Странно, что я вспомнил своего отца. Он всегда смеялся над подобными вещами. Был очень земной человек: ни в Бога, ни в черта не верил, любил выпить, блеснуть своим остроумием перед красивой женщиной. Все меня в нем восхищало: бравада, умение очаровать собеседника, военная выправка. Я ростом пошел в маму, к сожалению… Отец у меня был высоким, очень физически сильным человеком. Меня, разумеется, не крестили, но фамилию записали материнскую, чтобы в жизни было меньше неприятностей. Так я стал Давиденко, а мог бы стать Перельмутером – по папе. Был он из Минска, и половина его семьи погибла на третий день войны после жесточайшей бомбежки города. Отец уцелел и через три месяца семнадцатилетним парнем уже оказался на фронте, два года воевал, был тяжело ранен, списан и после окончания войны поступил в военно-медицинскую академию, решил стать хирургом. К тому времени он уже знал, что почти все его родственники погибли… Смерть настигала всех по-разному… кого на фронте, кого во рву расстреляли… Бабку мою повесили полицаи после того, как белорусы, которые ее прятали у себя, испугались последствий и выдали немцам. В 1977 году мне исполнилось восемнадцать лет, а моему отцу пятьдесят четыре. Мы с ним родились с разницей в один день. Папа был еще полон сил и энергии. Но тут случилась одна история, которая неожиданно укоротила его жизнь. К тому времени у него было звание подполковника, он заведовал хирургическим отделением в военном госпитале и ездил на работу на трофейной немецкой машине. Это был «Опель» черного цвета. Знаете, я до сих пор помню запах, исходивший от этой машины. Современные автомобили такого запаха лишены. Может быть, его создают смесь дизельного топлива, горячего металла, потертой кожи на сиденьях… не знаю… Отца возил шофер-сверхсрочник, очень осторожный и дисциплинированный малый, но проклятая карма нашла обходной путь. Однажды зимой по дороге на работу отец задремал, машину неожиданно повело юзом прямо на снегоуборочный комбайн. Удар был несильным, но так как папа спал, его бросило вперед, он расшиб лоб о ветровое стекло, а главная сила удара пришлась на его правое колено, которое оказалось раздробленным. Отца оперировали его же товарищи по хирургическому отделению. Сложили коленную чашечку по частям, а через год с небольшим он умер от обширного инсульта. Ему не исполнилось даже пятидесяти пяти. Врач, который делал вскрытие, сказал мне, что отца убил тромб, возникший скорее всего в ноге от удара в коленную чашечку. Этот блуждающий тромб долго путешествовал по его телу, пока не попал в одну из магистральных артерий мозга. Я однажды рассказал эту историю американскому врачу-хирургу, но тот рассмеялся и стал меня уверять, что такого не бывает, не мог тромб из ноги попасть в голову. Я бы и сам усомнился, но мне не дает покоя одна мысль. Трофейный немецкий «Опель», на пассажирском кресле которого ездил отец, в годы войны мог с той или иной степенью вероятности принадлежать гестаповцу или чиновнику как-то связанному с массовыми убийствами, с холокостом… понимаете? То, что авария и травма повлияли на папино здоровье, – несомненно. Подобные вещи даром не проходят. А двигался ли тромб, как пуля замедленного действия по фатальному маршруту, или ослабевший организм потерял свою былую сопротивляемость – это уже не так существенно. Папа оказался последним из большой еврейской семьи, полностью уничтоженной немцами, и убила его немецкая машина.
– Карма, карма! – сияя глазами, закричал Варшавский и даже вскочил со своего места. – И это всё настоящее, никакой беллетристики, подгонки фактов, мифических историй. Всё настоящее!
Он порывисто выбросил руку и посмотрел на часы.
– Меня должны подобрать через пять-десять минут. Знаете, скажу вам откровенно, если бы завтра я потерял все деньги здесь, в Америке заработанные, открытие этой комнаты – уже высшее вознаграждение. И я вам, по-честному, немножко завидую. А это редко случается. Я себе цену знаю. Многие завидуют мне, а не наоборот. Потому что я – number one! И я, вы слышите, только я смогу подключить вас к этому каналу.
– Что значит подключить?
– Энергия, которая пронизывает ваш кабинет, не имеет аналогов, но для сравнения ее можно приравнять к радиоволнам. У вас в комнате неслышно звучат симфонии, джаз-оркестры и литературные диспуты, но вы можете все это услышать только, если подключитесь к эфиру. А для того, чтобы стать приемником праны и подключиться к космосу, нужно пройти через посвящение, произнести особую молитву…
– Только не сегодня. У меня сильно разболелась голова.
– Я могу снять у вас головную боль за несколько минут.
– Вместе с головой?
– Что? – переспросил Варшавский.
В эту минуту зазвонил его мобильный телефон.
