Виола в этот момент сидела на краешке кровати и читала «Дары волхвов». Перед приходом Варшавского ей захотелось отвлечься от мыслей о предстоящем разговоре, и, открыв наугад томик О\'Генри, она с неожиданной легкостью растворилась в неоновых огнях Большого Яблока, ощутила его покалывающие хвойные запахи и сумеречную палитру мокрых мостовых, подкрашенных хрупкими мазками мандариновых корочек и пастозным бурлеском пунцовых листьев пуансетии. Забыв обо всем, она сама окунулась в это чуть слащавое от блеска витрин море Сочельника, в волнах которого кружились судьбы двух молодых людей, готовых пожертвовать очень многим, но любой ценой раздобыть друг для друга рождественские подарки. И читая о том, как героиня рассказа решила остричь свои прекрасные волосы, чтобы продать их и на несколько вырученных долларов купить наручные часы любимому мужу, она вдруг почувствовала, как в носу защекотало и на глазах выступили слезы. «Я превращаюсь в какую-то сентиментальную дуру», – подумала Виола…
В этот момент Варшавский постучал в дверь.
– Вы поступили совершенно неразумно, по-детски, – произнес он, выслушав несколько сбивчивый рассказ Виолы, состоящий из недомолвок, повторов и не по-женски расточительных пауз, в которых плавала сумятица переполнявших ее чувств.
– Я ваш друг. И если что-либо случается, я тот самый человек, которому можно довериться. О том, что вы потеряли работу, я почему-то узнаю от Ирены. А ваша размолвка с Юлианом… Я догадываюсь, что подноготная этого дела слишком щекотлива, чтобы делиться со мной подробностями. Я это понимаю. Ни на чем не настаиваю. Но, насколько помню, вел я себя самым подобающим образом, и если у Юлиана взыграла ревность, то ему, как психотерапевту, лучше самому разобраться в ее мотивах и немножко поработать над самим собой…
Он замолчал и вопросительно взглянул на Виолу:
– Ну что же вы прячете глаза?
Виола с удивлением посмотрела на Варшавского:
– Леон, разве не вы были тем человеком, который мановением руки снял мою мигрень и рассказывал удивительные вещи о мире, и даже пообещал перемены в моей судьбе. Вы, я помню, говорили о… как бы произнести это слово и не сглазить… Или я уже сглазила, чего-то захотела большего, чем положено. Зато вы это слово повторяли не раз и не два, вы просто сделали из него алые паруса, как принц для своей Ассоль. Это слово… можно я его скажу в скобках: открыла скобку – «счастье» – закрыла скобку. Как за школьной партой. Что-то вроде алгебраической формулы. Главное – не вывести опасное слово за скобки. А то его сразу унесет ветер в неизвестном направлении… Вы ведь просто посмеялись надо мной. Так ведь?
– Ничего подобного! – у Варшавского неожиданно построжело лицо. – Вас проверяют. Понимаете? Обещая счастливые перемены в вашей жизни, я был лишь проводником. Я получил этот месседж для вас – не для себя. Вас направляют высшие силы, но и они же вас испытывают.
– А зачем меня испытывать? Меня что – готовят в разведчицы? Или в космонавты? Может быть, я совершила непростительный проступок, очень нагрешила? Украла? Навредила ближнему? И как мне быть теперь? Вы же ясновидец, ответьте…
Она бросила на него порывистый взгляд, и глаза у нее опять стали чуть влажными, но оттого что она не хотела, чтобы Варшавский это заметил, Виола сделала усилие, сжав и тут же приоткрыв губы, и ее лицо в эту минуту обрело особую волнующую красоту, неожиданный румянец на щеках вспыхнул с какой-то новой силой, словно это резкий порыв зимнего ветра вручил ей, и только ей одной предназначенный дар волхвов…
Варшавский слегка откинулся в кресле, и в глазах его появилась знакомая Виоле растерянность. Впрочем, неожиданный ретрит продолжался буквально несколько секунд, после чего он порывисто вскочил, драматически сложил и потер руки. Затем быстро осмотрелся, и ноздри его затрепетали, видимо впитывая сложные флюиды Ирениной спальни, в которых густо переплелись ароматы изысканных духов, кремов, лосьонов и лаков для ногтей с полусонным томительным ароматом ухоженного женского организма.
На секунду бросив тревожный взгляд наверх, Варшавский кивнул, получив ответ на мучивший его вопрос, и продолжил:
