Он величественно развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Пока он спускался по лестнице, Виола слышала воркующий голосок Ирены: «…посидите с нами, мы попьем чаю, у меня есть очень вкусное печенье, домашнее».
– Рад бы, но не могу, милочка моя, – деловито произнес Варшавский. – Как нибудь в другой раз, но сегодня – никак.
Ирена сказала что-то еще, и до Виолы донеслась его, начатая в форте, но постепенно переходящая в пиано, фраза:
– И не забывайте мои инструкции. Работайте над второй чаркой.
«Какая еще чарка?» – подумала Виола, на миг представив себе подтянутого Варшавского в дирижерском фраке и пышнотелую Ирену, маленькими глотками ритмично опрокидывающую в рот наливку из серебряной рюмочки.
Только через час после ухода Варшавского Сашка вылез из-под своего укрытия и, тщательно принюхиваясь, взбежал по ступеням на второй этаж. Там он некоторое время раздумывал, как витязь на распутье, куда направить пушистые лапы свои и, недовольно фыркнув в сторону Ирениной спальни, быстро шмыгнул в комнату дочери Ирены Лики. Лика гостила у подруги, запах чужеземца никак не мог сюда проникнуть, и Сашка, жмурясь, улегся на ворсистое покрывало Ликиной кровати. Над кроватью весело тикали ходики, и в нехитром Сашкином воображении возник аппетитный ломтик кекса, из которого ему подмигивали изюмины-глазки. Это чудесное видение напрочь заслонило сверкнувший, как метеор, образ пришельца.
– Дождь… слышишь…
– По листикам стучит…
– Я очень соскучилась по дождю, просто физическая тяга выскочить во двор, запрокинуть голову и высунуть язык, чтобы всю себя в дождь окунуть. Я когда была девочкой…
– …Кажется, это первый за полгода…
– …Может быть, как подарок для нас…
– …А на десерт подайте, пожалуйста, дождь в серебристой упаковке…
– …Погладь меня… вот здесь… я очень люблю, когда ты меня здесь гладишь. Просто оттаиваю, как бы за день ни устала…
– А что ты так тяжело вздыхаешь?
– Ужасно не люблю ссориться…
– Давай подпишем перманентное перемирие.
– Про перманентную революцию я помню, а перемирие… Ты, Жюлька, не сможешь очень долго продержаться.
– Я буду стараться.
– Я тебе не верю…
– Правильно делаешь.
– Давай мизинчиками помиримся, как в детстве: мирись, мирись, мирись… и больше не дерись!
– Мир на мизинчиках – неплохая идея. Напоминает сексуальные игры некоторых животных… пауков, например. Самец
там вокруг самки вьется, лапками ее обхаживает так старательно, будто играет первый концерт Чайковского…
– Прижмись ко мне… сильнее…
– …а паучиха его постепенно опутывает паутинкой…
– Ты у меня за эти несколько дней совсем отощал. Уж побалую тебя, сделаю завтра твою любимую баранью ножку.
– Люблю барашка я, но странною любовью… люблю его зажаренного с кровью!
– Это ты у Иртеньева вычитал?
– Сам сочинил.
– Нет, серьезно!
– Ей-богу! После того как подзаправился текилой и двойным дайкири у Гельмана, вышел на бульвар, думаю, надо проветриться, да и желудок пищи требует. Прохожу мимо какого-то ресторана – оттуда мясным духом пахнуло, я аж зашатался, а ресторан, знаешь, как называется? «Адажио»! Я даже глазам своим не поверил. Нет, думаю, какое может быть адажио без моего скрипичного Ключика. Забежал в пиццерию, чтоб только утолить инстинкт голодного зверя. Сижу, уплетаю свой пеперони-энд-чиз, а по телевизору показывают мультик. «Барашек Шон» называется. В пиццерии, кроме меня и пятилетнего мальчика – видимо, хозяйского сына, никого не было, и пока мальчишка этот мультик смотрел, я сочинял кровавую драму про барашка, зажаренного на вертеле. Вот такой я звэрь, кацо…
– Тебе надо почаще голодать, у тебя тогда поэтический талант прорезается.
– С «голодать» ничего в ближайшие пять дней не получится. Я решил поменять наш с тобой образ жизни и…
– Ну что же ты замолчал?
– Вообще-то я планировал это как сюрприз, но, кажется, проболтался. А болтун – находка для шпиона…
– и…
– Короче, в субботу мы летим в столицу мира – город Нью-Йорк. Я уже взял билеты.
– Жюлька! Как здорово!
– И тебе, и мне надо развеяться. Тебе это даже нужнее, чем мне. Но у меня при этом вполне законное желание увидеть маму и брательника. Нам уже готовят прием по первому разряду. Поверишь ли, моя украинская мама делает совершенно потрясающую фаршированную рыбу. За борщ я уже не говорю. А культурную программу обеспечит Яшка. У него есть какие-то связи, он обещал взять билеты в Линкольн-центр и на Бродвей, там сейчас с большим аншлагом идет «Мама миа».
– Жюленыш, ты что, меня на смотрины везешь?
– Очень ты любишь ставить прямолинейные вопросы, Ключик. А мне приходится искать уклончивые ответы.
– Я спросила просто так, без всякого намека…
– Я понимаю. Мне с тобой, солнышко мое, хорошо, и поверь, институт брака сие состояние не поменяет. Это формальность, которая просто придаст нашим отношениям некую условную базу… ну пойми, я пока в стадии ухажера, пусть она продлится какое-то время.
– Ладно, не буду тебя терзать своими притязаниями.
– Ты меня нисколько…
