– Ваши действия, о которых свидетельствуют все присутствующие, обвиняют вас. Ваше молчание подтверждает обвинение. Вы виновны. Именем божественного фараона я выношу вам приговор. Приговариваю вас к смерти через обезглавливание. Ваши головы будут выставлены на шестах вдоль караванного пути. Увидев ваши ухмыляющиеся черепа у дороги, все законопослушные путники поймут, что сорокопут встретился с орлом. Они поймут, что век беззакония прошел на нашей земле и мир вернулся в Египет. Я все сказал. Фараон Мамос кончил.
Тан кивнул. Стражники подтащили первого пленного к алтарю и поставили на колени.
– Если ты правдиво ответишь на три вопроса, тебе сохранят жизнь. Ты поступишь в мои войска стражи и получишь довольствие и права воина. Если ты откажешься отвечать на вопросы, приговор будет приведен в исполнение. – Он сурово посмотрел сверху вниз на пленного. – Первый вопрос: к какому клану ты принадлежишь?
Осужденный не ответил. Клятва кровного родства сорокопутов заставляла его молчать.
– Второй вопрос: какой князь правит вами?
Разбойник по-прежнему молчал.
– Наконец, третий и последний вопрос. Отведешь ли ты меня в тайное убежище своего клана?
Человек поднял глаза и сплюнул. Желтая слюна разлетелась по камням. Тан кивнул, и стражник, стоявший над коленопреклоненным пленным, взмахнул мечом.
Удар был точным, и голова казненного покатилась к подножию алтаря.
– В пирамиде будет одной головой больше, – тихо сказал Тан и кивком приказал подвести следующего пленного.
Он задал те же три вопроса и после того, как сорокопут вызывающе выругался, снова кивнул. На этот раз палач промахнулся, и тело забилось на земле с полуперерубленной шеей. Потребовалось еще три удара мечом, прежде чем голова покатилась на камни.
Тан отрубил двадцать три головы – я начал считать их, чтобы подавить в себе приступ жалости, ослаблявшей волю, – когда наконец первый из разбойников не выдержал. Он был еще молод, совсем мальчик. Высоким и звонким голосом выпалил ответы, прежде чем Тан успел задать свои три вопроса.
– Меня зовут Гуи, я кровный брат клана Басти Жестокого. Я знаю его тайное убежище и могу отвести тебя туда.
Тан улыбнулся с мрачным удовлетворением и жестом приказал отвести паренька в сторону.
– Позаботьтесь о нем, – предупредил он тюремщиков. – Теперь он воин синих и ваш товарищ по оружию.
После первого дезертирства разбойники начали сдаваться, хотя по-прежнему многие бросали вызов Тану. Одни проклинали его, другие вызывающе смеялись ему в лицо, пока не опускался меч, и смех замолкал с последним выдохом из перерубленной шеи, с которым показная смелость покидала тело.
Я вдруг с восхищением подумал о тех, кто после низкой и презренной жизни решил принять смерть с каким-то подобием чести. Они смеялись в лицо смерти. Я знал, что не способен на такое мужество. Если бы передо мной стоял подобный выбор, я бы поступил как слабейшие из них.
– Я член клана Ур, – признался один.
– Я из клана Маа-Эн-Тефа, князя западного берега Нила до самой Эль-Харги, – сказал другой.
Наконец у нас было достаточно осведомителей, чтобы найти дорогу в крепость каждого из оставшихся в живых разбойников. А куча непокорных голов у алтаря Беса доходила мне до плеч.
Мы с Таном долго раздумывали над тем, куда спрятать трех князей-разбойников, захваченных нами, и два десятка осведомителей, полученных из рядов осужденных сорокопутов.
Мы понимали, что влияние сорокопутов распространяется широко и глубоко в египетском обществе, и не посмели оставить пленников в Египте. Ни одну тюрьму нельзя считать безопасной, Ак Сет и его князья могли добраться до них и либо освободить подкупом или силой, либо заставить замолчать ядом или каким-нибудь другим малоприятным способом. Мы знали, что Ак Сет похож на осьминога со скрытой головой: его щупальца простираются до каждой ячейки нашего государства и пронизывают самую ткань нашей жизни.
Вот тут-то я и вспомнил о своем друге Тиамате, купце из Сафаги.
