Что показалось самым поразительным в этой почтенной старой церкви и что показалось самым варварским и повлияло на почитание, с которым я относился к этой освящённой временем постройке, так это окружающее её кладбище. Его из-за близкого соседства с прибежищем толп докеров вдоль и поперёк пересекали проходы во всех направлениях, и по надгробным плитам, которые не стояли вертикально, а лежали (действительно, своим положением способствуя шлифовке собственной поверхности), постоянно ходило множество людей, и их пятки стирали черепа и скрещённые кости как последнее напоминание о покойном. Когда рабочие, использовавшиеся при погрузке и разгрузке, в полдень уходили на час, чтобы пообедать, многие из них удалялись на кладбище и располагались на надгробных плитах, используя смежные плиты в качестве стола. Я часто видел мужчин, разлёгшихся в пьяном сне на эти плитах, и однажды, отодвинув руку одного из спящих, прочитал следующую надпись, которая, пожалуй, больше подходила живому человеку, нежели мёртвому:
УЛЕГШИСЬ ЗДЕСЬ, ВЫ ФОРМОЙ УПОДОБИТЕСЬ ПЬЯНИЦЕ ТОБИАСУ.
Из-за двух незабываемых обстоятельств, связанных с этой церковью, я обязан моему прекрасному другу Сафьяну, который сообщил мне, что в 1588 году граф Дерби, направляясь к своей резиденции и ожидая возможности прохода к острову Мэн, совместными усилиями установил и украсил роскошную конюшню в церкви для своего приёма. И, кроме того, во время кромвелевских войн эта местность была занята безумным племянником короля Карла, принцем Рупертом, который переделал старую церковь в армейскую тюрьму и конюшню, тогда же, несомненно, другая «роскошная конюшня» была устроена для коня некоего благородного кавалерийского офицера.
В подвале церкви находится Дом мёртвых, подобно Моргу в Париже, где выставляют тела утопленников, пока их не востребуют друзья или пока их не похоронят на общественные средства.
Из-за множества занятых на погрузке людей этот морг всегда более или менее заполнен. Каждый раз, когда я проходил по Чепел-стрит, то, пользуясь моментом, видел, как толпа пристально смотрит через мрачную железную решётку двери на лица утопленников, находящихся внутри помещения. И однажды, когда дверь была открыта, я увидел матроса, вытянувшегося, неподвижного и окоченевшего, с завёрнутым рукавом на костюме, открывающем на руке татуировку с его именем и датой рождения. У него был настолько внушительный вид, что выглядел он как свой собственный надгробный камень.
Мне сказали, что за извлечение упавших в доках людей в случае, если человек вернулся к жизни, предлагается приличное вознаграждение и суммы поменьше, если он безвозвратно утонул. Соблазнённые этим, несколько неприятных стариков и женщин постоянно рыскают в доках, выискивая тела. Я замечал их преимущественно ранним утром, когда они выходили из своих логовищ, действуя по тому же самому принципу, что и мусорные сборщики, собирающие тряпки на улицах и выходящие пораньше при первых же лучах света, то есть когда ночной урожай уже созрел.
Кажется, нет такого человеческого бедствия, которое не приносило бы кому-то доход. Предприниматели, дьячки, могильщики и возничие катафалков живут за счёт мёртвых и более всего процветают во время чумы. И эти несчастные старики и женщины охотятся за трупами, чтобы удержать самих себя от попадания на кладбище, поскольку сами по себе они самые несчастные из всех голодных.
Морг напомнил мне о других печальных вещах, поскольку рядом с ним располагалось и без того много мест, связанных с весьма болезненными событиями.
Идя к нашему пансиону под вывеской с балтиморским клипером, я обычно проходил по узкой улице под названием
«Ланселот-хэй», обставленной тёмными, подобными тюрьмам, хлопковыми складами. На этой улице или, скорее, переулке вы редко встретите кого-либо, кроме грузчика или некоего старого одинокого складского сторожа, обитающего как призрак в своём прокопчённом логове.
Однажды, проходя через это место, я услышал слабый крик, который, как показалось, выходил из-под земли. Тут была всего лишь полоска изогнутого тротуара, тёмные стены стояли по обеим сторонам дороги, превращая полдень в сумерки, и в поле зрения не было ни души. Я привстал и уже почти побежал, когда услышал этот заунывный звук. Он показался низким, безнадёжным и каким-то навсегда потерянным. Наконец, я подошёл к отверстию, которое сообщалось с находящимися внизу глубокими рядами подвалов старого разрушенного склада, и там, приблизительно на пятнадцать футов ниже дорожки в невыразимом запустении разглядел сидящую со склонённой головой какую-то женщину. Её синие руки были сложены на её мертвенно-бледной груди, в то время как двое сидевших рядом детей прислонились к ней с обеих сторон. Сначала я не понял, были они живы или нет. Они не подавали никаких признаков жизни, они не двигались и не шевелились, но именно из этого хранилища только что исходил отвратительный душевный вопль.
