Я помню одного калеку, молодого человека, вполне прилично одетого, который сидел, съёжившись, напротив стены, держа раскрашенную дощечку на коленях. Это картинка изображала его самого, попавшего в механизмы на некой фабрике и провёрнутого через шпиндели и винтики со своими его конечностями, теперь искорёженными и кровавыми. Этот человек ничего не говорил, а тихо сидел, показывая свою табличку. За ним, прислоняясь к вертикальной стене, стоял высокий, бледный человек, с белой повязкой на лбу и бледным, как у трупа, лицом. Он тоже ничего не говорил, но одним пальцем молчаливо указывал вниз на облезлую квадратную табличку у своих ног, аккуратно ими поддерживаемую, на синем фоне которой мелом было выведено:
Я не ел три дня,
моя жена и дети умирают.
Далее лежал человек с одним рукавом на своём рваном снятом пальто, показывая неприглядную рану, над которой находилась этикетка с некой надписью.
В некоторых местах в промежутках между множеством трапов вся линия, выложенная плитами непосредственно у подножия стены, была полностью покрыта табличками, и перед ними в молчании стояли нищие.
Но поскольку вы проходите мимо этих ужасных описаний в час, предназначенный для прохода тысяч и тысяч путешественников, то вас не оставляют без настоятельных прошений более проворные и беззастенчивые претенденты на благотворительность. Они окружают вас по бокам, хватают вас за пальто, держат и следуют за вами дальше, и ради небес, и ради Бога, и ради Христа выпрашивают хотя бы полпенни. Если вы дольше, чем нужно, задержите ваш взгляд на одном из них, даже на мгновение, это воспринимается молниеносно, и человек никогда не оставит вас, пока вы не свернёте на другую улицу или не удовлетворите его просьбу. Так, по крайней мере, дело обстояло с матросами, хотя я замечал, что нищие обращались к горожанам по-другому.
Я не могу сказать, что моряки делали многое, чтобы уменьшить нищету, которая по три раза в день представала их взору. Возможно, привычка сделала их чёрствыми, но, возможно, правда состояла в том, что у очень немногих из них было достаточно денег на милостыню. Несмотря на это у нищих, должно быть, был некий стимул заполнять стены дока, что они и делали.
В качестве примера капризности матросов в их симпатии и сострадании, находящих отзыв в их среде, стоит упомянуть о случае со стариком, каждый день и целый день, и в жару, и в дождь занимавшем особый угол, где всегда проходили толпы моряков. Он был необыкновенно крупным, напыщенным человеком с деревянной ногой, одетым в морскую одежду, его лицо было красным и круглым, он был всё время весел и своей торчащей деревянной ногой почти сбивал с ног незадачливого странника, сидя на большой груде бушлатов с небольшой впадиной в ней, находящейся между его коленями, куда складывались бросаемые ему медные монеты. И много пенсов было брошено в его нищенскую кружку матросами, которые всегда обменивались добрым словом со стариком и проходили рядом, обычно невзирая на соседних нищих.
В первое утро, когда я причалил со своими товарищами по плаванию, некоторые из них приветствовали его как старого знакомого: он занимал этот угол много долгих лет. Он был старым военным моряком, потерявшим свою ногу в Трафальгарском сражении, и, чтобы подчеркнуть свою исключительность, показывал свою деревяшку, как подлинный экземпляр дубовой доски с «Виктории», корабля Нельсона.
Среди нищих было несколько человек, носивших старые матросские шляпы и жакеты и утверждавших, что они были лишены матросских званий, на основании этого они требовали помощи от своих собратьев, но Джек мгновенно раскусывал их маскарад и отворачивался без благословения.
Когда я ежедневно проходил через этот переулок нищих, которые заполняли доки, как древнееврейские калеки заполняли Овечью купель, и когда я думал о своей чрезвычайной неспособности хоть как-то помочь им, то не мог не произнести молитву, внемля которой, спустился бы некий ангел и превратил бы воды доков в эликсир, исцеливший все их несчастья и сделавший мужчин и женщин здоровыми и целыми, как и их предков Адама и Еву в райском саду.
Адам и Ева! Если вы действительно всё ещё живете на небесах, то уделите часть вашего бессмертия на то, чтобы взглянуть с высоты на тот мир, который вы покинули. Ведь все эти страдальцы и калеки – такая же ваша семья, как молодой Авель, а потому вид всемирного горя для вас стал бы воистину родительским мучением.
Те же самые достопримечательности, что встречаются вдоль стен дока в полдень, в меньшей степени, хотя и в большем разнообразии, соседствуют с другими сценами, с которыми все время сталкиваешься на узких улицах, где стоят матросские пансионы.
