Васька, как его почти все называли, в юности занимался вольной борьбой и ходил как медведь, с расставленными в сторону руками, в любую секунду готовый к схватке Он был балагуром и весельчаком, анекдотчиком и во время разговора раскачивался из стороны в сторону.
После службы в войсках МВД женился, работал шофёром, закончил вечерний техникум и стал работать механиком. Млынарь обладал незаменимым качеством для механика тех лет. Он был проныра, доставала и, как говорили о нём, мог у цыгана цыганку выпросить. Но когда нужно было молчать, у него и слова не вытянешь. Как правило, отделывался шутками и смехом.
Васька остановил Дзюбу и со смешливым выражением лица обратился к нему.
– Послушай, Николай, говорят вы вчера монету интересную нашли? Не осталась она у вас? Мой пацан насобирал уже полведра всякой меди и ему был бы неплохой подарок.
Дзюба молча протянул одну монету. Млынарь рассмотрел её и вернул обратно.
– Могу дать трояк, будет хоро-оший подарок пацану.
– Ты что, она же платиновая.
– Фуфло это. а не платина. Я пошёл.
– Подожди У меня их три штуки. Отдам за полсотни. Могу в долг отдать.
Васька взял три монеты подбросил их на руке и понял, что это платина, такие они были тяжёлые, и сказал:
– За фуфло пять червонцев? Ты чё, Коля, таво? И в долг я никогда ничего не беру и не покупаю. Мне три и не нужны, правда пацан у кого-то выменяет на что-то. Ладно, даю двадцатник.
– Трицатник и разбежались. Только одно условие: я не продавал, ты не покупал.
– Ес-стес-ствено, – расшатываясь в стороны проговорил Васька, вынул тридцать рублей и отдал их Дзюбе. Они оба посмотрели по сторонам, и убедившись, что их сделку никто не видел, разошлись.
Николай Дзюба с облегчённым сердцем и карманом ехал в автобусе на объект и радовался сделке стоимостью большей чем десять поллитровок водки.
На объекте он вручил Алисову и Федьке по десятке. Алисов не удержался от вопроса:
– Кому?
Дзюба поднял голову, посмотрел на Петра и молча отвернулся к Федьке.
– Деньги отдай матери. Откуда? Молчок. Заработали.
– Да она в жизни не спросит. Ей лишь бы деньги.
– Работаем.
Думали они, что избавившись от монет, избавились от неприятностей и волнений. А неприятности только начинались и будут продолжаться ещё очень долго и не только для них.
Через два дня после этих событий, в пятницу, Наум Цезаревич шёл, уставший, после работы домой. Жил он недалеко от "зеркального" гастронома, через пару кварталов от центральной улицы.
– Нюма, ты стал таким большим начальником, что друзей не замечаешь? – услышал Польский.
Он остановился и увидел своего школьного товарища Абу Когана, работающего сейчас преподавателем физики в институте.
– Извини Аба, устал я сегодня. Какой-то дурной день выдался, да ещё эта идиотская, никому не нужная планёрка в тресте. Переливают из пустого в порожнее, только время отнимают. А у тебя как дела? Я тебя уже сто лет не видел.
– Я из кафедры не вылезаю, пишу докторскую, а дома добавляю. Да ещё всевозможные, как ты говоришь, дурацкие мероприятия, забирающие время: то дежурство в дружине, то собрание кафедры, совещание в деканате, всевозможные лекции по линии общества "Знание". А политинформации чего стоят? Сплошная болтовня о преимуществе социализма и о гениальном руководстве партии, Брежнева и прочих маразматиков.
– Ты что, диссидентом стал?
– Куда мне. Ты ведь знаешь, меня кроме науки ничего не интересует.
– А женщины? У вас в институте их тьма.
– Ты не знаешь мою Раю? Один взгляд в сторону, и я косить всю жизнь буду.
– Да, я вспомнил одну интересную вещь. Ты когда-то, ещё в школе интересовался нумизматикой, – и Наум Цезаревич пожалел, что начал этот разговор.
"Пропал вечер. Теперь Абу не остановить", – подумал он, но продолжил:
– Мне предлагали купить интересную монету.
– Какую? – загорелись глаза у Абы.
– Такая серенькая, с одной стороны двуглавый царский орёл, а с другой стороны, дай вспомнить точно…
– Отойдем-ка в сторонку, вспоминай.
– Ага, значит так: двенадцать рублей и странная приписка – на серебро, а по кругу написано – чистая уральская платина. Так, кажется.
Аба сделал такие удивлённые глаза, что Польский улыбнулся.
– Нюма, ты меня не разыгрываешь? Ты сам видел эту монету? Где?
– Мои работяги нашли и предложили мне купить.
– За сколько?
– Можно было и за пять ре.
– И ты не взял.
– Не имею манеры покупать у своих подчинённых.. Мало ли что.
Потом будут считать, что я им обязан чем-то. Тем более, что понимаю, что она не платиновая.
– А ты понимаешь, что ты сделал? Вернее не сделал.
– А что?
– Это ведь редчайшая монета! Любой, повторяю, любой коллекционер в мире, посчитал бы за гордость иметь эту монету. А она действительно платиновая. И её только страховочная стоимость в
Американском музее свыше пятнадцати тысяч долларов. А на последнем аукционе редких монет в Амстердаме за неё, если я не ошибаюсь, неизвестный коллекционер заплатил сорок с половиной тысяч долларов.
Понимаешь, долларов!
– А откуда ты всё это знаешь?
