— Галина Владимировна, проходите. Танюша, кофе пожалуйста.
— Спасибо, Надежда, не стоит беспокоиться. Я ненадолго. — От этих слов даже полегчало. Отпустила Татьяну, сама же предложила Галине Владимировне присесть.
Я заняла свое место за столом, наблюдая за тем, как устраивается Галина Владимировна и разглядывает мой кабинет. Неужели она здесь из праздного любопытства…
— Паша улетел три дня назад, — сказала я, просто чтобы хоть с чего-то начать разговор.
— Неужели вы думаете, Наденька, что я об этом не знаю? — с усмешкой спросила она.
— Я вообще об этом не думала, Галина Владимировна, — сказала я, отлично копируя интонацию женщины.
Мы на минуту замолчали, продолжая сверлить друг друга взглядами.
— Знаете, Надежда, я была против того, чтобы Паша женился на вас. Я и до сих пор считаю, что вы ему не подходите. — Эти слова резанули меня не хуже заостренного лезвия.
— Судя по всему, Павлу вообще ни одна женщина не подходит, так как вы, Галина Владимировна, уже замужем. — К моему удивлению женщина не обиделась, лишь натянуто улыбнулась.
— Вы же знаете, Надя, в какой работе Паша нашел себе призвание.
— Да, он журналист. — И какой-то там статист…
— Паша не простой журналист, он военный корреспондент. Военкор — так, кажется, сейчас модно говорить. — Холод пробежался по позвоночнику, но я старалась не подавать виду.
— Да, я это знаю, — ответила я.
— А я знаю, что жизнь моего сына не стоит дороже одного патрона, — в сердцах бросила мне Галина Владимировна, будто это именно я готова была выпустить тот самый патрон…
— Существуют же конвенции, — начала было я…
— Наденька, вы такая наивная. Никакие конвенции и международные права никогда не действовали по отношении к нашим журналистам. Поверьте, любой мине безразлично, кто на ней подорвется.
Я встала из-за стола и подошла к окну, повернувшись к женщине спиной. Не могла больше на нее смотреть, все чаще улавливая в ее эмоциях свой собственный страх.
— Вы слишком сильная и независимая женщина, Наденька, чтобы быть женой такого человека. Поверьте моему…
— А Яна? — перебила я. — Она больше подходящая партия для Павла?
— Яна настолько же глупа насколько красива. Но она ближе к журналистике, чем вы, Надя. Общается в тех же кругах. Паше было бы проще с ней. А потом бы она забеременела…
— Ребенок? Так вот каким образом вы хотели удержать сына. Откуда такая уверенность, что ребенок был бы от него? — спросила я, вкладывая в последний вопрос всю злость и обиду, что принесли мне слова женщины.
Галина Владимировна промолчала, тем самым давая понять, что в данном случае отцовство не имело для нее никакой роли…
Страшная женщина…
Я отвернулась к окну. Продолжать этот разговор не было никакого желания. По тяжелому вздоху и скрипу стула я поняла, что Галина Владимировна поднялась.
Я уже понадеялась, что она направилась к выходу, но надежда не оправдалась. Я обернулась и увидела стоявшую перед моим столом женщину. Она держала в руках черную папку, смотря на нее и думая о чем-то своем.
— Вот, Наденька, тот самый крест, который теперь понесете вы, — она положила папку на стол и больше не говоря ни слова вышла из кабинета.
Я снова повернулась к окну, давая свободу слезам…
Рука не поднялась выбросить эту папку, как и не поднялась ее раскрыть. Я боялась того, что могла в ней обнаружить…
Лишь вечером, сидя в гостиной, я решилась открыть ящик Пандоры.
В папке в хронологическом порядке были собраны Пашины статьи. Все они были околополитические, околовоенные.
Я вчитывалась лишь в заголовки, мне и этого было достаточно, чтобы понять, сколько раз он ходил по самому краю…
Практически на середине собранного материала я обнаружила статью, написанную не самим Павлом, а о нем. О том, как в ходе военной операции из плена был освобожден российский журналист. К статье прилагалась и фотография — двое мужчин в камуфляжной форме со скрытыми лицами под руки тащили еще одного. На нем были лишь штаны, заляпанные чем-то. На черно-белом снимке нельзя было разглядеть что это, но я и так знала…
Всмотрелась в запрокинутое к небу лицо. Все: и полуоткрытый рот, и неестественное положение головы, закрытые глаза… да даже босые ноги, что безвольно волочились по каменистой земле — все это свидетельствовало о том, что мужчина находился без сознания.
Я все еще старалась отгородиться от увиденного, не веря, что такие знакомые черты лица Паши могли принадлежать вот этому еле живому человеку на снимке…
Перелистнула прозрачный файл…
Дальше были собраны копии медицинских документов: разнообразные рецепты, справки, направления, выписки из личной медицинской карточки, рекомендации. Я не стала вчитываться в них, даже по этой горе бумаг понимая, как долго шло восстановление Паши.
На следующем развороте обнаружила его фотографию, но уже в цвете и в больнице. Он лежал под капельницами со вставленной в рот трубкой, подключенный к медицинским аппаратам. Кажется, я даже могла услышать звук работающей техники, которая безразлично транслировала сердцебиение…
Боже мой, зачем я все еще продолжаю на это смотреть? Зачем я вообще приняла эту папку?