— Она звонила мне, — сказал Матвей. — Его друг, бывший друг, а ее муж, в него выстрелил. Я сказал, что не пойду никуда. И посоветовал им — пусть сам идет сдается.
— И что?
— Больше не звонила.
— А точно? — спросил Пётр. — Умер.
Матвей посмотрел на него.
— Он его бросил там, на снегу. С огнестрелом, ночью.
— Плохо, — сказал Пётр.
— Четыре года прошло, — сказал Матвей. — Больше… пять. Не считал. Не помню.
— Плохо, — сказал Пётр. — Надо сказать ему. — На мгновение из медведя-гризли сверкнул прежний — неуправляемый Петя. — Я скажу.
— А я скажу, что ты врёшь. Сочиняешь. Подкалываешь его. — Пётр моргнул. — Нельзя говорить, — сказал Матвей. — Она сказала, потому что знала, что от меня никуда не пойдет.
Пётр глядел.
— Это не твое дело, — сказал Матвей. — Только их теперь. Что они сделают — то и будет. Если он сдался — то он уже полсрока просидел. Ну, треть.
— Если нет? — Пётр наконец проглотил камень, заткнувший ему горло.
— Не знаю, — сказал Матвей.
Пётр помотал головой. Встал. Снова сел.
— Ты о войне не думаешь, — заговорил. — А я думаю.
— У тебя возраст призывной.
— Я гражданин другого государства.
— Авив гражданин другого государства. Ты дурачок? Границы ползут, как гнилая мешковина. Ленина читал? «Империализм как высшая стадия капитализма», у вас теперь не изучают. Тебе полезно было бы.
— Как же ты живешь, — сказал Пётр, как старик.
— Я два года живу условно. Не два года: вся предыдущая жизнь — условно. Речь идет об уничтожении человеческой цивилизации, если ты не заметил. И добро бы — что такого хорошего в цивилизации? — но ведь и всё за собой потянут. Эти все трагедии — предыдущего мирного времени. Остались там. Как: «живые позавидуют мертвым». …Вас, конечно, жалко. Вы этого — еще пока — не заслужили.
Пётр разогнулся.
Маленький Петя спрятался в недрах большого тела. Нет: не спрятался. Растворился, в каждой клетке в равномерной концентрации.
— Противно слушать тебя, — легко, с фирменным жестоким весельем. — Это такая отмазка за то, что всю жизнь не делал ничего. Распутывайся, я тебе мешать не стану. С этим Авивом… с своим этим другом, которого ты бросил валяться на снегу.
— Вернись, — сказал Матвей.
Пётр тормознул у двери. Неспешно повернулся.
«Не тянешь на мою совесть».
Матвей подозревал, что кроме черного юмора за этим ничего не стоит.
Цинизм в такие годы обещает полное слияние со средой в грядущем.
— На кого ты учишься, напомни.
— Самолеты. — Пётр пошевелился. Не стесняясь живота, не стесняясь трусов: — Может, и гражданские, — (юмор). — Это такая отмазка, чтобы не пойти на передок, — упредив сарказм.
Да. Но… нет. Он вспомнил: «плохо». И вот это «противно [слушать]» — вместо «смешно».
«Он мой друг».
— Иди.
Осенний желтый свет, сбоку, как в аквариуме. Сошли с маршрутки на изгибе дорог. Маршрутка сразу же повернула обратно на большак; кроме них, никто не вышел.
— Тут мое начинается, — сказал Матвей. — И это мое. — Тут уже не мое, — через некоторое время, перед калиткой.
— Полдеревни купил.
— Полдеревни? — переспросил Авив.
— Шутка. — Матвей захохотал. — Гектар. — Снял замок с щеколды толкнул, пропуская.
— Барин, — сказал Авив.
— Нормально у тебя словарный запас, — удивился Матвей.
— Я читал. «Му-му».
— Деревня жилая, — Матвей снял замок с дома, снова пропустил Авива вперед. Ключ положил над притолокой. — Жители тебя не поймут с розочкой. Меня тоже не понимают. Говорят: «Зачем тебе гектар? Школу купи». Я говорю — зачем мне школа?
Авив оглядывался. Дом деревянный, печь кирпичная.
— Такого ты там у вас не видел?
— Я был в деревне. У бедуинов.
— Растопим, — сказал Матвей. Авив нахмурился. — Да, смешное слово. Затопить — растопить. Можно понять как «развидеть». Но это одно и то же и про огонь. Му-му? В смысле — ферштейн? Ты же читал. Потом на велосипеде съездим. Ты ездишь на велосипеде? Конечно, ездишь. Тут два остались от хозяев, только они поломанные. У одного скорость последняя, у другого педаль прокручивается…
Территория, не охватываемая взглядом, заросла бурьяном; среди бурьяна торчали столетние плодовые деревья. Авив шел за ним; Матвей по тропе, отводя сухие цепляющиеся стебли, выше голов. Перед деревом. — Яблок почти нет. Зато какое красивое. — Яблоня была вся перекрученная, полуметровый в обхвате ствол разделялся в метре над землей. — Можно влезть. Меня выдерживает. Я качели повесил, дальше, можно покачаться. Летом я костер делал здесь, во дворе.
В сарае Матвей набрал охапку дров, кивнул Авиву. Авив помедлил, сделал то же. Вернулись.
— Le vin agit, — сказал Матвей. — Как мне всегда нравилось это выражение. По-русски нельзя так сказать. Печка действует.
— Почему? — скрипнул Авив.
— Не говорят, и всё. Я думал, буду пить в деревне. Но здесь не захотелось. Пить — это с людьми. Такая защита от людей. Выпил — вооружён. Если хочешь, водка есть.
