Впервые узнав об этом, я почувствовал озноб. Сознание, сердце, весь организм отказывались принять это радостно и нормально: пошли на работу братья и пришли с работы… потому что этой работой была война, которая приучила нас к смерти, и жизнь на войне нас озадачивает, почти пугает. (Если бы пошли десять и не вернулись, мы бы с печалью, но приняли этот факт, а тут вот они все – смотри на снимок – живые. Неужели?..)
Вот что с нами сделала война. Она лишила нас доверия к жизни. Вдруг неправильно жили люди во фронтовых окопах, раз выжили, не так, как нам писали, а мы читали, надо жить.
В Бровахах был туман: белые хаты стояли на белых склонах, белые лошади замерли у бруствера из белой сахарной свеклы, белые куры сидели на березовой жердине, белоголовый старик медленно, словно во сне, крутил белый колодезный ворот.
– Вы бы, дедушка, насос поставили: с такой глубины тяжело таскать, – затеваю разговор для первого знакомства в селе.
– Не, – качает головой старик, – мне той жмаканой воды не надо. Насос ее намнет, намнет. А в ведре вода целая.
Он ставит ведро на край колодца. Правда: целая вода. Я нагибаюсь, чтобы напиться, и вижу в цельном кусе воды, как туман редеет, как мертвенная белизна расцвечивается живым теплом. Вижу восходящее оранжевое солнце, синие трактора, бегущие на поля, детей в красных галстуках по дороге в новую школу, подгоняющих хворостиной бежево-пестрых коров мужиков в разноцветных серых ватниках, беседующих перед работой, бригадира на бордовом мотоцикле, летящем с сумасшедшей скоростью. И вокруг живописно примостившийся на окраине села лес, в который то ли конь золотой заскочил (где копытом ударил, там желтый фонтан из осины, березы иль клена), то ли октябрь вошел…
– Живая вода у вас, дедушка.
– Пей!
– Братьев Лысенко знаете, Евдохи и Макара детей?
Дед кивает:
– Только самой бабы Макарихи уже давненько нету, а хлопцы все живы.
Все.
На краю села, недалеко от сохраняемой колхозом на память ветряной мельницы, угнездился небольшой, но аккуратно обложенный кирпичом дом Николая Макаровича Лысенко – брата Николая. Первый на моем пути.
Хозяин, стоя под яблоней, стрижет машинкой седого и крепкого соседа. Сосед сидит рядом с горой желто-зеленых тыкв и дает советы.
– Ты, Мыкола, смело снизу вверх давай до закругления головы.
– Вы ему сверху тоже подстригите, – советую я, глядя на засиневший затылок и виски.
– Не треба, – строго говорит сосед, докуривая цигарку. – Нехай шевелюра будет, бо завтра праздник Конституции.
Брат Николай застенчиво улыбается и снимает полотенце с соседа, потом срывает яблоко и протягивает его мне.
– Я эту яблоню цыганкой зову. Рода у ней нет, а яблоки красивые и вкусные.
– От, он все умеет! – с вызовом говорит сосед о Николае, заподозрив во мне корреспондента. – С хорошего счета в колхозе не сходил, как с фронта пришел в 44-м. Не сам, конечно, пришел, бо был сильно ранетый. Но зато из всех братьев первый к матери вернулся.
Из строя он действительно выбыл раньше всех братьев. Что делать, работа у него была не для долгожителя на войне. «Сорокапятку» выкатывали на руках на передовую, ждали танков. Обычно дожидались. Под Житомиром расчет брата Николая попал в два танка, третий их опередил. Через несколько дней в госпитале он вернулся к жизни и узнал, что вернулся один, без товарищей…
– На Маковей, на праздник, 14 августа, они уже были здесь. Специально подгадали начать войну, чтобы мы хлеб убрать не могли… Специально, ей-богу!..
Брат Николай работал трактористом на мироновской селекционной станции, когда по незрелым полям Украины покатилась война. Катилась она гигантской слезой по нагретой солнцем земле в сторону Бровах, Мироновки, Киева, Москвы, и готовились к встрече с ней добрые люди по-разному: кто траншеи рыл, кто винтовку к плечу примерял, кто снаряды точил, а брату Николаю выпала доля, нелегкая для крестьянина, – губить хлеб. Сам сеял, растил, ему бы до зерна всего недели три-четыре постоять… Ат, жизнь! К своему «ХТЗ» он прицепил каток и вышел в поле… А потом велели ему трактор отогнать за Днепр, чтобы немцам не достался. Он подъехал к Черкасскому мосту, когда его уже не было… Поторопились с мостом, и «великая сила людей и техники» осталась на правом берегу. Завел брат Николай мотор, поставил его на ход, соскочил с трактора, и ушел трактор в Днепр один. А Николай вернулся в Бровахи на землю. Скоро собрались его угнать, чтоб пахал он другие поля под другим небом, но он не захотел, а потому убежал и вернулся в дом. Мама спрятала Николая, но его нашли, а ее побили в хате при детях прикладами. И снова он убежал. Его в Корсунь – в лагерь, он – оттуда. Ловят – и в Киев, а он все домой и домой. К земле, к маме. Куда ж ему еще?! Осенью 43-го в Дарнице согнали заключенных в один огромный сарай, но уничтожить не успели. 6 ноября открыли сарай вовсе не те, кто закрывал. Стал брат Николай к пушечке, да и пошел на Запад, сильно далеко, правда, не прошел…