Собираем остатки сухпайков и делим на всех. Галеты, куски консервированного мяса и крепкий чай, заваренный в алюминиевых кружках, давно потерявших блеск. Вода из ближайшего ручья — мутная, но другой нет. Таблетки для дезинфекции бросаем автоматически, не глядя, просто чтобы не отравиться.
Идём по пересечённой местности, ноги вязнут в песке, подниматься на каждый новый холм — испытание. Камни, кусты, склоны. Усталость такая, что даже автомат кажется вдвое тяжелее.
Я останавливаю отряд.
— Привал! Три часа сна! — говорю коротко, будто выкрикиваю приговор.
Кто-то, не дожидаясь повторения, падает прямо там, где стоял. Бросают рюкзаки, оружие, ложатся спинами, где на песок, где уже на сухую, жёсткую землю.
— Колесников, ты на посту первый час. Сменит тебя Гусев. Потом я сменю. Всё ясно?
— Ясно, Беркут, не волнуйся, — отвечает Колесников, прикладывая к глазам бинокль.
— Остальным спать. Как только время выйдет — поднимаю всех, — добавляю.
Ребята только кивают, слишком уставшие, чтобы что-то говорить.
Кто-то разматывает плащ-палатку и подстилает её на землю. Кто-то просто заваливается на бок, подтянув колени к груди. Свиридов ест сухую галету, запивая её остатками тёплой воды из фляги.
— Старший лейтенант, как думаешь, ребята ещё живы? — спрашивает он тихо, будто боится, что нас услышит пустыня.
— Живы, — отвечаю уверенно. Хотя сам не знаю, но веры не теряю.
Пленные срочники не выходят из головы. Молодые пацаны, по восемнадцать лет каждому. Их держат где-то здесь, среди этих камней и кустарников. Без воды, без еды. А может, и того хуже.
Эти мысли не дают покоя, но я не показываю виду. Отряд и так на грани, им нужна моя уверенность.
Вокруг разливается ночная прохлада. Воздух больше не жжёт лёгкие, но земля всё ещё отдаёт тепло, накопленное за день. Потрескивают кусты, слышен далёкий вой шакала.
— Беркут, тут что-то так тихо, — шепчет Колесников с поста.
— Нормально. Это тишина, перед боем, — отвечаю, подаваясь вперёд, чтобы проверить направление ветра. — я всегда его чую.
Небо чистое, звёзды, будто высыпанные рукой великана, кажутся близкими и холодными.
Ложусь прямо на землю, под голову кладу рюкзак. Автомат рядом, ствол направлен к ближайшим кустам. Закрываю глаза. Сон — короткий, беспокойный. Каждое движение ребят заставляет сердце дёргаться, будто это враг пробрался в лагерь.
Через пару часов меня будит Гусев.
— Беркут, твоя смена, — говорит он, устало подтягиваясь.
— Ладно, отдыхай. Всё тихо?
— Пока да, но что-то мне это не нравится.
— Нравится оно или нет, — пожимаю плечами, — спать всё равно надо.
Три часа сна для десантников проходят быстро.
— Подъем! — кричу я.
Вижу, что усталость всё ещё цепляет ребят за плечи. Никто не спорит. Они молча поднимаются, растирают лица, пьют воду и готовятся снова идти.
Эта ночь не принесла облегчения, но она дала нам главное — ещё немного сил. Впереди равнина, и где-то там — наши пленные, которых мы не можем бросить.
Я смотрю на невысокие горные хребты вдали, они являются переходом к горам. Моджахеды там легко могут уйти, спрятаться от нас, они лучше ориентируются в горной местности.
Жесть!
Тогда мы потеряем их из виду совсем.
Нужно идти быстрее!
Но у нас есть раненные. А некоторые просто уже не могут быстрее.
— Отряд, слушай мою команду! — жестко произношу я. — Вижу, многие измотаны. Не могут взять нужный темп. Предлагаю набрать передовую группу из добровольцев, кто пойдет впереди. Остальные пойдут по их следам.
Окидываю взглядом парней. Все молчат. Хмурые, не выспавшиеся, голодные, испытывающие смертельную жажду.
— Я вызываюсь первым! — делаю шаг вперёд.
Тишину, в которой не слышно даже пения птиц, нарушает неожиданный возглас…
— Кто со мной в первую группу? — мой голос звучит спокойно, но в нем четкий приказ.
Здесь нет места добровольцам ради галочки. Встают только те, кто понимает, на что идет.
Времени на размышления нет — только холодный расчет и жгучее желание вытащить пацанов, которых схватили моджахеды.
Пятеро срочников, 18-летние пацаны. Погранцы. Их потащили в горы, и если мы не догоним, то завтра они могут исчезнуть навсегда.
Я бросаю взгляд на своих бойцов, стоящих в кругу. Тени падают на их лица, глаза у всех одинаковые — выжженные солнцем и усталостью, но твердость во взгляде.
Мгновение тишины — и вдруг голос.
— Я пойду. — Это Коршунов.
Олег Коршунов — тихий, почти незаметный. Вот только я его держу на особом контроле. Слишком часто мне кажется, что он что-то скрывает. Разговоры, взгляды, несоответствие мелочей.
Предатель? Может быть.
Или просто человек с тайной, которую он прячет глубже, чем свои патроны. Я молчу, разглядываю его. Он выдерживает взгляд, даже усмехается чуть заметно. Что ж, Коршунов, проверим тебя в деле.
— Хорошо, Коршун. Ты со мной.
Следом, не дожидаясь команды, встает Колесников — прапорщик с десятью годами службы за плечами. Саша — надежный, как АКМ. Высокий, крепкий, с суровым лицом, словно вырубленным из камня. Он говорит спокойно.
— Командир, я с тобой.
